имени какогонибудь лица, возможна только под условием, что с этой личностью 
связаны суеверные представления, все равно, будут ли они религиозного или 
умозрительного порядка. Но с суеверием всегда бывает связан дух сектантства и 
сепаратизма, а с сепаратизмом – фанатизм. Любовь может корениться только в 
единстве рода, в единстве интеллекта и в природе человечества; только тогда она 
есть основательная, принципиально выдержанная, свободная и надежная любовь, 
ведь тогда она опирается на источник любви, из которого исходила и любовь 
Христа. Любовь Христа была сама любовью производной. Он любил нас не по 
собственному произволу и побуждению, а в силу природы человеческой. Если любовь 
опирается на личность Христа, то эта любовь есть особая, обусловленная 
признанием его личности, а не та, которая покоится на своем собственном 
основании. Потому ли мы должны любить друг друга, что Христос нас любил? Но 
такая любовь была бы эффектацией и подражанием. Тогда ли любовь наша искренна, 
когда мы любим Христа? Но Христос ли причина любви? Или он скорее апостол 
любви? Не есть ли основа его любви единство человеческой природы? Должен ли я 
любить Христа больше, чем человечество? Но не будет ли такая любовь призрачной? 
Могу ли я преодолеть сущность рода: любить нечто более высокое, чем 
человечество? Любовь облагородила Христа; чем он был, тем его сделала только 
любовь; он не был собственником любви, каким он является во всех суеверных 
представлениях. Понятие любви есть понятие самостоятельное, которое я не 
заимствую из жизни Христа; напротив, я признаю эту жизнь только потому и в той 
мере, в какой она совпадает с законом, с понятием любви.
      Исторически это доказывается уже тем, что идея любви вовсе не возникла 
впервые с христианством и не вошла вместе с ним в сознание человечества, и 
потому не есть исключительно христианская идея. Царство политики, объединявшее 
человечество несвойственным ему способом, должно было распасться. Политическое 
единство есть единство насильственное. Деспотизм Рима должен был обратиться на 
самого себя и разрушиться. Но именно благодаря этому гнету политики человек 
совершенно освободился из тисков политики. На место Рима стало понятие 
человечества, и вместе с тем понятие любви заняло место понятия господства. 
Даже иудеи смягчили свой полный ненависти религиозный фанатизм под влиянием 
гуманного начала греческой культуры. Филон восхваляет любовь, как наивысшую 
добродетель. В понятии человечества лежало начало разрешения национальных 
разногласий. Мыслящий дух ещё раньше преодолел проблему гражданской и 
политической дифференциации человечества. Аристотель, правда, отличает человека 
от раба, но раба, как человека, уже ставит на одну ступень с господином, 
допуская между ними даже дружбу. Среди рабов были даже философы. Эпиктет, раб, 
был стоиком; Марк Аврелий, император, также был стоиком. Так сближала людей 
философия. Стоики учили, что человек рожден не ради себя, а ради других, т. е. 
рожден для любви, – изречение бесконечно более содержательное, чем знаменитые 
слова, предписывающие любить врагов. Практическим принципом стоиков является 
начало любви. Мир представлялся им как общий город, а люди как сограждане. 
Например, Сенека в самых возвышенных изречениях восхваляет любовь, милосердие, 
гуманность, особенно по отношению к рабам. Так исчезли политический ригоризм, 
равно патриотическая узость и ограниченность.
      Тому же учили и перипатетики, но они обосновывали любовь ко всему 
человечеству не особым, религиозным началом, а естественным, то есть всеобщим, 
разумным принципом.
      Своеобразным проявлением этих гуманных стремлений – простонародным, 
популярным и потому религиозным и притом наиболее напряженным проявлением этого 
нового начала было христианство. Что в других местах определилось на пути 
культуры, то здесь получило выражение в религиозном чувстве, как деле веры. 
Этим христианство опять превратило всеобщее единство в частное, любовь – в дело 
веры, и тем самым поставило себя в противоречие со всеобщей любовью. Единство 
не было сведено к своему первоисточнику. Национальные различия исчезли; но 
вместо них появилось теперь различие веры, противоположность христианского и 
нехристианского, и эта противоположность раскрылась в истории резче и с большей 
ненавистью, чем национальная рознь.
      Всякая любовь, основанная на сепаратизме, противоречит, как сказано, 
сущности любви, которая не терпит никаких ограничений и преодолевает всякую 
обособленность. Мы должны любить человека ради человека. Человек является 
предметом любви, потому что он есть самоцель, разумное и способное к любви 
существо. Это есть закон рода, закон разума. Любовь должна быть 
непосредственной любовью, и только непосредственная любовь есть любовь. Но если 
я между другим и мною, осуществляющим род в своей любви, вклиниваю 
представление личности, в которой уже осуществлён род, то этим я уничтожаю 
сущность любви и нарушаю единство представлением третьего существа, 
находящегося вне нас; ведь это другое существо является объектом моей любви не 
ради себя, т. е. не ради своей сущности, а потому только, что имеет сходство 
или нечто общее с этим прообразом, здесь снова выступают на первый план все 
противоречия, какие мы находим в личности бога, где понятие личности 
устанавливается в сознании и чувстве само по себе, вне того качества, которое 
обращает её в личность, достойную любви и почитания. Любовь есть субъективное 
существование рода, подобно тому как разум является его объективным 
существованием. В любви, в разуме исчезает потребность иметь посредника. Сам 
Христос есть не что иное, как только символ, под которым народному сознанию 
представлялось единство рода. Христос любил людей: он хотел всех их 
осчастливить и объединить без различия пола, возраста, состояния и 
национальности. Христос есть любовь человечества к самому себе, как образ – 
согласно развитой природе религии – или как лицо, но такое лицо, которое