единородного, дабы всякий, верующий в него, не погиб, но имел жизнь вечную». 
(Иоанн, 3:16). «Всякий дух, который исповедует Иисуса Христа, пришедшего во 
плоти, есть от бога. А всякий дух, который не исповедует Иисуса Христа, 
пришедшего во плоти, не есть от бога, но это дух антихриста» (Первое послание 
Иоанна, 4:2, 3). «Кто лжец, если не тот, кто отвергает, что Иисус есть Христос? 
Это – антихрист, отвергающий отца и сына» (Первое послание Иоанна, 2:22). 
«Всякий, преступающий учение Христа и не пребывающий в нем, не имеет бога; 
пребывающий в учении Христовом имеет и отца и сына. Кто приходит к вам и не 
приносит сего учения, того не принимайте в дом и не приветствуйте его; ибо 
приветствующий его участвует в злых делах его» (Второе послание Иоанна, 911). 
Так говорит апостол любви. Но любовь, которую он прославляет, есть только 
христианская, братская любовь. «Бог есть спаситель всех человеков, а наипаче 
верных» (Первое послание к Тимофею, 4:10). Роковое слово! «Будем делать добро 
всем, а наипаче своим по вере!». (Послание к Галатам, 6:10). Опять роковое 
слово «наипаче»! «Еретика после первого и второго вразумления отвращайся, зная 
что таковой развратился и грешит, будучи самоосужден» (Послание к Титу, 3:10,
11). «Таковы Гименей и Филет, которых я предал сатане, чтобы они научились 
больше не богохульствовать» (Первое послание к Тимофею, 1:20; Второе послание к 
Тимофею,:17,18). – Вот места, на которые католики ссылаются ещё и теперь, чтобы 
оправдать нетерпимость церкви в отношении еретиков. «Кто не любит господа 
Иисуса Христа, – анафема» (Первое послание к Коринфянам 16:22). «Верующий в 
сына имеет жизнь вечную; а неверующий в сына не увидит жизни, но гнев божий 
пребывает на нем». (Иоанн, 3:36). «А кто соблазнит одного из малых сих, 
верующих в меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный камень на 
шею и бросили в море» (Марк, 9:42; Матфей, 18:6). «Кто будет веровать и 
креститься, спасён будет, а кто не будет веровать и креститься, осужден будет» 
(Марк, 16, 16). Различие между верой, выраженной в библии, и верой позднейших 
времен подобно различию между зародышем и растением. Зародыш представляет лишь 
неясное очертание того, что бросается в глаза в созревшем растении; и однако в 
зародыше содержалось уже растение. Но того, что бросается в глаза, софисты не 
желают признавать; они держатся только различия между развившимся и 
неразвившимся существованием; они забывают о единстве.
      Избегайте, страшитесь такого проповедника! – Но почему же я должен его 
избегать? – Ибо гнев, то есть проклятие божие, тяготеет над головой его.
      Отсюда по необходимости вытекает настроение, высказываемое, например, 
Киприаном: «Если еретики повсюду называются врагами и антихристами и 
характеризуются как люди проклятые, которых надо избегать, то почему же и нам 
не осуждать и не проклинать тех, кто, по свидетельству апостолов, сами себя 
осудили?» (Epist. 74, Edit. cit.).
      Это место у Луки (9:56) и как параллельное ему у Иоанна (3, 17) 
сопровождается следующим добавлением (стих. 18): «Верующий в него не судится, а 
неверующий уже осужден».
      Вера неизбежно переходит в ненависть, а ненависть – в преследование, если 
сила веры не встречает противодействия, не разбивается о другую, чуждую вере 
силу, о силу любви, гуманности и чувства справедливости. Вера неизбежно считает 
себя выше законов естественной морали. Учение веры есть учение об обязанностях 
по отношению к богу – высший долг есть вера. Обязанности по отношению к богу 
превосходят обязанности по отношению к человеку настолько же, насколько бог 
превосходит человека. Обязанности по отношению к богу неизбежно сталкиваются с 
общечеловеческими обязанностями. Бог не только мыслится и представляется как 
существо универсальное, отец людей, любовь, – такая вера есть вера любви, – он 
ещё представляется как личное существо, как существо само по себе. 
Следовательно, как бог, в качестве существа себе довлеющего, отличается от 
человека, так и обязанности по отношению к богу отличаются от обязанностей по 
отношению к людям, и в душе вера обособляется от морали и любви. Нельзя 
указывать на то, что вера в бога есть вера в любовь, в добро, что вера есть 
выражение доброго чувства. Нравственные определения исчезают в понятии 
личности; они становятся второстепенным делом, простыми акциденциями. Сутью 
дела является субъект, божественное я. Любовь к богу, как к существу личному, 
носит не нравственный, а личный характер. Множество благочестивых песен дышат 
любовью только к господу, но в этой любви не обнаруживается ни малейшей искры 
какойлибо высокой нравственной идеи или настроения.
      Хотя веры без добрых дел не бывает, и даже, по выражению Лютера, 
невозможно отделить дела от веры, как пламя от огня, но, тем не менее, – и в 
этом вся суть, – добрые дела не служат к оправданию перед богом, то есть 
оправдаться перед богом и достичь блаженства можно «помимо дел, в силу одной 
лишь веры». Следовательно, вера решительным образом отделяется от добрых дел: 
только вера имеет значение перед богом, а не добрые дела; только вера 
доставляет блаженство, а не добродетель; таким образом, только вера имеет 
субстанциальное, а добродетель лишь акцидентальное значение, то есть только 
вера имеет религиозное значение, божественный авторитет, а не мораль. Как 
известно, некоторые даже утверждали, что добрые дела не только не нужны, но 
даже «вредны для блаженства». Что правда, то правда.
      Для веры нет ничего выше её самой, ибо её объектом является божественная 
личность. Поэтому она ставит вечное блаженство в зависимость от себя, а не от 
исполнения общих человеческих обязанностей. Но все, что имеет своим 
последствием вечное блаженство, неизбежно становится в глазах человека главным 
делом. Поэтому мораль, которая внутренне подчиняется вере, может и должна 
подчиняться ей и во внешнем, практическом отношении. Поэтому неизбежны и такие 
поступки, в которых обнаруживается не только различие, но и противоречие между