тве, чем 
потребовала теория относительности.

В то время как физика делала материю менее материальной, психология делала дух 
менее духовным. В предыдущей главе мы сравнивали ассоциацию идей с условным 
рефлексом. Ясно, что последний, заменивший первую, гораздо более физиологичен 
(это единственный пример, я не желаю преувеличивать область применимости 
условного рефлекса). Таким образом, с двух противоположных концов физики и 
психологи приближаются друг к другу, что делает более возможным концепцию 
«нейтрального монизма», предложенную У. Джеймсом, критиковавшим понятие 
«сознание». Различие между духом и материей пришло в философию из религии, хотя 
долгое время казалось, что оно достаточно обосновано. Я думаю, что и дух и 
материя — это просто удобные способы группирования событий. Я должен допустить, 
что одни единичные события принадлежат только к материальной группе, другие — к 
обеим группам и поэтому являются одновременно и духовными и материальными. 
Такая концепция значительно проясняет нашу картину структуры мира.

Современная физика и физиология проливают новый свет на очень старую проблему 
восприятия. Если имеется что-то, что может быть названо «восприятием», это 
должно быть в некоторой степени воздействие воспринимаемого объекта, и оно 
должно более или менее походить на объект, чтобы служить источником знания о 
нем. Первое условие может быть выполнено только в том случае, если имеются 
причинные цепи, в большей или меньшей степени не зависящие от всего остального 
мира. Согласно физике, именно это и имеет место. Световые волны идут от Солнца 
к Земле, при этом они подчиняются своим собственным законам. Однако это верно 
лишь приблизительно. Эйнштейн показал, что на световые волны действует сила 
тяготения. Достигнув нашей атмосферы, они претерпевают преломление и одни 
рассеиваются больше, чем другие. Когда они приходят в соприкосновение с 
человеческим глазом, то имеют место определенные явления, не существующие 
больше нигде, которые приводят к тому, что мы называем «видением солнца». Но 
хотя солнце, воспринимаемое нами зрительно, сильно отличается от солнца 
астрономов, оно все же является источником знания о последнем, потому что 
«видение солнца» отличается от «видения луны» таким образом, что это отличие 
причинно связано с различием между солнцем и луной у астрономов. Однако то, что 
мы можем узнать о физическом объекте таким путем, есть только некоторые 
абстрактные свойства структуры. Мы можем узнать, что солнце в некотором смысле 
круглое, хотя и не строго в том смысле, в котором то, что мы видим, является 
круглым. Но у нас нет оснований полагать, что оно яркое или теплое, так как 
физики могут дать объяснение, почему оно кажется ярким или теплым, и не 
предполагая, что оно на самом деле таково. Поэтому наши знания о физическом 
мире — это только абстрактные и математические знания.

Современный аналитический эмпиризм, представление о котором я хочу дать в этой 
главе, отличается от аналитического эмпиризма Локка, Беркли и Юма тем, что он 
включает в себя математику и развивает мощную логическую технику. Поэтому он 
способен достигнуть определенных ответов на некоторые вопросы, имеющие характер 
науки, а не философии. По сравнению с философами, которые создают системы, 
логический эмпиризм имеет то преимущество, что он в состоянии биться над каждой 
из своих проблем в отдельности, вместо того чтобы изобретать одним махом общую 
теорию всей вселенной. Его методы в этом отношении сходны с методами науки. Я 
не сомневаюсь, что, насколько философское познание возможно, его надо будет 
искать именно такими методами. Я не сомневаюсь также, что с помощью этих 
методов многие очень старые проблемы могут быть полностью разрешены.

Однако остается широкое поле, по традиции включаемое в философию, где научные 
методы неприменимы. Эта область содержит конечные проблемы ценности; например, 
с помощью одной лишь науки нельзя доказать, что наслаждаться, причиняя другим 
страдание, плохо. Все, что может быть познано, может быть познано с помощью 
науки, но вещи, которые законно являются делом чувства, лежат вне ее сферы.

Философия в течение всей своей истории состояла из двух частей, не 
гармонировавших между собой. С одной стороны — теория о природе мира, с другой 
стороны — этические и политические учения о том, как лучше жить. Неспособность 
достаточно четко разделять эти две стороны была источником большой путаницы в 
мыслях. Философы, от Платона и до У. Джеймса, допускали, чтобы на их мнения о 
строении вселенной влияло желание поучать: зная (как они полагали), какие 
убеждения сделают людей добродетельными, они изобрели аргументы, часто очень 
софистические, чтобы доказать истинность этих убеждений. Что касается меня, то 
я осуждаю такую предубежденность как по моральным, так и по интеллектуальным 
соображениям. С точки зрения морали, философ, использующий свои 
профессиональные способности для чего-либо, кроме беспристрастных поисков 
истины, совершает предательство; и если он принимает еще до исследования, что 
некоторые убеждения — не важно, истинные они или ложные, — способствуют 
хорошему поведению, он так ограничивает сферу философских рассуждений, что 
философия делается тривиальной; истинный философ готов исследовать все 
предположения. Когда, сознательно или несознательно, на поиски истины 
накладываются какие-либо ограничения, философия парализуется страхом, и 
подготавливается почва для правительственной цензуры, карающей тех, кто 
высказывает «опасные мысли»; фактически философ уже наложил такую цензуру на 
свои собственные исследования.

В интеллектуальном