а объединена им в теорию, названную 
«инструментализмом». Истина в понимании большинства профессиональных философов 
статична и конечна, совершенна и вечна. Пользуясь терминологией религии, ее 
можно отождествить с мыслями Бога и с теми мыслями, которые мы, как разумные 
существа, имеем общие с Богом. Совершенный образ истины — это таблица умножения,
 точная и достоверная, свободная от всех влияний времени. Уже со времени 
Пифагора, а особенно после Платона математика была связана с теологией и 
глубоко повлияла на теорию познания большинства профессиональных философов. 
Интересы Дыои лежат в области биологии, а не в области математики; он 
рассматривает мышление как эволюционный процесс. Традиционный взгляд, конечно, 
допускает, что люди познают постепенно, но каждая ступень познания, коль скоро 
она достигнута, рассматривается как нечто законченное. Правда, Гегель 
рассматривает человеческое познание не так. Он представляет себе человеческое 
познание как органическое целое, постепенно увеличивающееся в каждой своей 
части; но ни одна часть познания не достигает совершенства, пока не достигнет 
совершенства целое. Хотя гегелевская философия и оказала влияние на молодого 
Дьюи, она все же является философией, которая имеет свой абсолют и свой вечный 
мир — более реальный, чем преходящие процессы. А эти понятия не могут найти 
места в мировоззрении Дьюи, для которого всякая реальность преходяща и процессы,
 хотя бы и эволюционные, не являются, как для Гегеля, обнаружением вечной идеи.

Во всем, что я сказал выше о Дьюи, мои взгляды не расходятся с его взглядами. И 
этим еще не ограничивается единство наших взглядов. Прежде чем вступить в 
дискуссию по тем вопросам, где мы расходимся, я хочу сказать несколько слов о 
моем собственном взгляде на «истину».

Первый вопрос: что может быть «истинным» и что — «ложным»? Самый простой ответ 
был бы: предложение «Колумб переплыл океан в 1492 году» — истинно; «Колумб 
переплыл океан в 1776 году — ложно». Это правильный ответ, но неполный. 
Предложения истинны или ложны, как это обычно бывает, потому, что они имеют 
значение, а их значение зависит от используемого языка. Если вы будете 
переводить сочинения Колумба на арабский язык, то вам придется заменить 1492 
год соответствующим годом магометанского летоисчисления. Предложения, 
высказанные на разных языках, могут иметь одинаковое значение, и именно 
значением, а не словами определяется «истинность» или «ложность» предложения. 
Когда вы высказываете какое-то предложение, вы выражаете некоторую веру, 
которую можно с таким же успехом выразить и на другом языке. Именно эта «вера», 
какой бы она ни была, является «истинной», или «ложной», или «более или менее 
истинной». Таким образом, мы поставлены перед необходимостью исследовать 
понятие «вера».

Вера, при условии, что она достаточно проста, может существовать, и не будучи 
выражена словами. Конечно, трудно, не употребляя слов, верить, что отношение 
длины окружности к своему диаметру равно приблизительно 3,14159 или что Цезарь, 
решив перейти Рубикон, решил судьбу римского республиканского устройства. Но в 
простых случаях не выраженная словами вера очень распространена. Предположим, 
например, что, спускаясь с лестницы, вы ошиблись и подумали, что уже достигли 
нижней ступеньки, — тогда вы сделаете шаг, который годится только для ровного 
места, упадете и ушибетесь. В результате возникнет сильный шок удивления. Вы, 
естественно, скажете: «Я думал, что уже спустился», — но на самом деле вы 
совсем не думали о ступеньках, иначе вы бы не ошиблись. Ваши мускулы уже 
приспособились для ходьбы по ровному месту, хотя в действительности вы еще не 
достигли нижней ступеньки. Ошиблось ваше тело, а не разум, так по крайней мере 
было бы естественно выразить то, что с вами случилось. Но фактически различие 
между разумом и телом довольно сомнительно, и лучше говорить об «организме», не 
разграничивая его функций между разумом и телом. Тогда можно сказать: ваш 
организм был приспособлен для ходьбы по ровному месту, но в данном случае это 
было непригодно. Такая неправильная приспособленность была ошибкой, и можно 
сказать, что вы придерживались ложной веры.

Критерием ошибки в вышеприведенном примере служит удивление. Я думаю, что это 
справедливо в общем для всех верований, которые можно проверить. Ложной верой 
мы назовем такую, которая в соответствующих условиях вызовет удивление у 
придерживающегося этой веры человека. Истинная же вера не даст такого эффекта. 
Но хотя удивление является хорошим критерием в тех случаях, когда оно применимо,
 однако оно не дает смысла слов «истинно» и «ложно» и не всегда может быть 
применимо. Предположим, что вы идете пешком в грозу и говорите себе: 
«Совершенно невероятно, чтобы молния ударила именно в меня». В ту же секунду 
вас поражает удар молнии, но вы не испытываете удивления, потому что вы мертвы. 
Если в один прекрасный день взорвется Солнце (что, по предположению Джеймса 
Джинса, по-видимому, возможно), то мы все немедленно погибнем и поэтому не 
будем испытывать удивления. Но раз мы не ожидали катастрофы, а она произошла, 
то, значит, мы все до этого ошибались. Такие примеры наводят на мысль об 
объективности истинности и ложности. То, что истинно (или ложно), — это 
состояние организма, но в общем его истинность (или ложность) обусловлена 
событиями вне организма. Иногда экспериментальная проверка истинности или 
ложности возможна, иногда и нет. Когда такая проверка невозможна, то 
альтернатива истинности и ложности тем не менее остается и имеет значение.

На этом я кончаю излагать свои взгляды на истинность и ложность и перехожу к 
рассмотрению концепции Дьюи.

Дьюи не претендует на абсолютно «истинные» суждения и не клеймит 
противоположные суждения как абсолютно «ложные». По его мнению, существует 
процесс, называемый «исследованием», являющийся формой взаимного приспособления 
организма и его среды. Если бы я хотел, придерживаясь своей точки зрения, идти 
как можно дальше в согласии с Дьюи, я начал бы с