что-то», которое интеллект 
рассматривает как материю. Вся вселенная есть столкновение и конфликт двух 
противоположных движений: жизни, которая стремится вверх, и материи, которая 
падает вниз. Жизнь есть единственная великая сила, единственный огромный 
жизненный порыв, данный единожды, в начале мира; встречающий сопротивление 
материи; борющийся, чтобы пробиться через материю; постепенно узнающий, как 
использовать материю с помощью организации; разделенный препятствиями, на 
которые он наталкивается, на различные течения, как ветер на углу улицы; 
частично подавляемый материей вследствие тех изменений (adaptations), которым 
материя его подвергает; все же всегда сохраняющий свою способность к свободной 
деятельности, всегда борющийся, чтобы найти новый выход; всегда ищущий большей 
свободы движения между враждебными стенами материи.

Эволюцию нельзя объяснить, считая главной причиной приспособление к окружающей 
среде; приспособление объясняет лишь повороты и изгибы эволюции, как и изгибы 
дороги, приближающейся к городу через холмистую местность. Но это сравнение не 
совсем правильно. В конце той дороги, по которой путешествует эволюция, не 
имеется города, то есть определенной цели. Механизм и телеология страдают одним 
и тем же недостатком: оба учения полагают, что в мире нет существенных новшеств.
 Механизм рассматривает будущее как содержащееся в прошлом, и телеология, 
поскольку она верит, что конец, которого надо достичь, может быть познан 
заранее, отрицает, что результат содержит что-либо существенно новое.

В противоположность обоим этим взглядам, хотя и больше сочувствуя телеологии, 
чем механизму, Бергсон утверждает, что эволюция является поистине творческой, 
как работа художника. Побуждение к действию, неопределенное желание существует 
заранее, но, пока желание не удовлетворено, невозможно знать природу того, что 
удовлетворит это желание. Например, мы можем предполагать наличие у лишенных 
зрения животных некоторого смутного желания, чтобы быть осведомленными об 
объектах до соприкосновения с этими объектами. Отсюда вытекали усилия, которые 
в конце концов привели к созданию глаз. Зрение удовлетворило это желание, но 
заранее зрение нельзя было себе представить. На этом основании эволюцию нельзя 
предсказать, и детерминизм не может служить средством опровержения защитников 
свободы воли.

Этот общий контур наполняется описанием действительного развития жизни на Земле.
 Сначала поток разделился на животных и растения; растения предназначены, чтобы 
откладывать энергию в резервуар, животные — чтобы использовать энергию для 
внезапных и быстрых движений. Но позже среди животных появилось новое 
разветвление: более или менее разделились интеллект и инстинкт. Они никогда 
полностью не бывают друг без друга, но в основном интеллект есть несчастье 
человека, тогда как инстинкт в своем лучшем проявлении виден у муравьев, пчел и 
у Бергсона. Различие между интеллектом и инстинктом является основным в 
философии Бергсона, большая часть которой — как различие между Сэндфордом и 
Мертоном, где инстинкт — хороший мальчик, а интеллект — плохой.

Инстинкт в своем лучшем проявлении называется интуицией. «Под интуицией, — 
писал Бергсон, — я подразумеваю инстинкт, ставший бескорыстным, сознающим 
самого себя, способным размышлять о своем предмете и расширять его бесконечно». 
Не всегда легко объяснить поступки интеллекта, но если нам надо понять Бергсона,
 то мы должны приложить к этому все усилия.

«Интеллект, в том виде, как он выходит из рук природы, имеет главным своим 
объектом неорганическое твердое тело», он может ясно представлять себе только 
прерывное и неподвижное, его понятия расположены вне друг друга, как объекты в 
пространстве, и имеют одинаковую устойчивость. Интеллект разделяет в 
пространстве и фиксирует во времени, он не создан для того, чтобы мыслить 
эволюцию, но представляет себе становление как серию состояний. «Интеллект 
характеризуется естественной неспособностью понимать жизнь»; геометрия и логика,
 которые являются типичными продуктами интеллекта, строго применимы только к 
твердым телам, в прочих же случаях рассудочная деятельность интеллекта должна 
подвергаться проверке здравого смысла, который, как правильно говорит Бергсон, 
есть нечто совершенно отличное. Твердые тела созданы разумом для того, чтобы 
приложить к ним интеллект, так же как шахматная доска придумана, чтобы играть 
на ней в шахматы. Происхождение интеллекта и происхождение материальных тел, 
говорят нам, соотносительно; и то, и другое развилось в процессе взаимного 
приспособления. «Один тождественный процесс должен был выкроить одновременно 
материю и интеллект из одной ткани, их обоих содержавшей».

Концепция об одновременном росте материи и интеллекта остроумна и заслуживает 
того, чтобы ее поняли. В общем, я думаю, она означает следующее: интеллект есть 
сила, позволяющая видеть вещи отдельными друг от друга, а материя — то, что 
разделено на отдельные вещи. В действительности существуют не отдельные твердые 
вещи, а только бесконечный поток становления, в котором ничто становится ничем. 
Но это становление может быть движением вверх или вниз: если это движение вверх,
 его называют жизнью; если движение вниз, оно, как ошибочно утверждается на 
основе интеллекта, называется материей. Я полагаю, что Вселенная имее