являет, что предпочитает зло добру. В своей книге «По ту сторону добра и зла» 
он на самом деле стремится изменить понятия читателей о добре и зле, но при 
этом старается, за исключением отдельных моментов, представить дело так, будто 
он восхваляет зло и порицает добро. Например, он говорит, что ошибочно считать 
своим долгом добиваться победы добра и исчезновения зла, это чисто английский 
взгляд, он типичен для «этого болвана Джона Стюарта Милля» — человека, к 
которому Ницше питал особенно злобное отвращение. Он писал о нем: «Я ненавижу 
вульгарность этого человека, когда он говорит: „Что правильно для одного 
человека, то правильно и для другого”. — „Не делай другому того, чего ты не 
хочешь, чтобы сделали тебе” [390 - Мне помнится, что кто-то предвосхитил Милля 
в этом афоризме.]. Основываясь на этих принципах, охотно установили бы все 
человеческие отношения на взаимных услугах, так что каждое действие являлось бы 
платой наличными за что-то, сделанное для нас. Эта гипотеза низка до последней 
степени. Здесь принимается не требующим доказательства, что имеется некоторый 
род равенства ценности моих и твоих действий» [391 - Во всех цитатах Ницше 
выделенные места принадлежат ему.].

Истинная добродетель, в противоположность обычной, не для всех, она должна 
оставаться свойством лишь аристократического меньшинства. Она ни выгодна, ни 
благоразумна; она отделяет ее обладателя от других людей; она враждебна порядку 
и причиняет вред тем, кто стоит ниже. Высшим людям необходимо воевать с массами 
и сопротивляться демократическим тенденциям века, так как во всех направлениях 
посредственные люди объединяются, чтобы захватить господство. «Все, что 
изнеживает, что смягчает и что выводит „народ” или „женщину” вперед, действует 
в пользу всеобщего избирательного права, то есть господства „низших” людей». 
Совратителем был Руссо, который сделал женщину интересной, затем явилась 
Гарриет Бичер-Стоу со своими рабами, затем социалисты с их защитой рабочих и 
бедных. Против всего этого надо бороться.

Этика Ницше не является этикой самооправдания ни в каком обычном смысле этого 
слова. Он верит в спартанскую дисциплину и в способность терпеть, так же как и 
причинять боль ради важной цели. Он ставит силу воли выше всего. «Я оцениваю 
силу воли, — говорит он, — по количеству сопротивления, которое она может 
оказать, по количеству боли и пыток, которые она может вынести, и знаю, как 
обратить ее к ее собственной выгоде. Я не указываю на зло и боль существования 
пальцем укора, но, напротив, я питаю надежду, что жизнь может однажды стать еще 
более злой и еще более полной страданий, чем когда-либо». Он рассматривал 
сострадание как слабость, с которой надо бороться: «Задача в том, чтобы достичь 
той огромной энергии величия, которая сможет создать человека будущего 
посредством дисциплины, а также посредством уничтожения миллионов „недоделанных 
и неполноценных” и которая сможет все же устоять и не погибнуть при виде 
страданий, тем самым создаваемых, подобных которым никогда не видели раньше». С 
ликованием пророчит он эру великих войн; интересно, был бы он счастлив, если бы 
дожил до осуществления своего пророчества.

Однако он вовсе не почитатель государства, он далек от этого. Он страстный 
индивидуалист и верит в героя. Несчастье целой нации, говорит он, значит меньше,
 чем страдания великой личности: «Все невзгоды этих маленьких людей, взятые 
вместе, не суммируются в целом иначе как в чувствах могучих людей».

Ницше не националист, он не проявляет излишнего восхищения Германией. Ему нужна 
интернациональная правящая раса, которая должна будет господствовать на земле — 
«новая широкая аристократия, основанная на наиболее суровой самодисциплине, в 
которой воля философов-властителей и художников-тиранов будет запечатлена на 
тысячи лет».

Не является он и антисемитом, хотя и думает, что в Германии имеется столько 
евреев, сколько она может ассимилировать, и не следует допускать их дальнейшего 
притока. Он не любит Новый завет, но о Ветхом говорит с большим восхищением. 
Отдавая справедливость Ницше, надо подчеркнуть, что многие современные теории, 
имеющие определенную связь с его общими этическими воззрениями, противоположны 
его ясно выраженным взглядам.

Заслуживают внимания два приложения его этики: во-первых, отвращение к женщинам,
 во-вторых, его жестокая критика христианства.

Он никогда не устает яростно поносить женщин. В своей псевдопророческой книге 
«Так говорил Заратустра» он пишет, что женщины еще не способны к дружбе: они 
все еще кошки и птицы или, в лучшем случае, коровы. «Мужчина должен 
воспитываться для войны, женщина — для отдохновения воина. Все остальное — 
вздор». Это отдохновение воина должно быть довольно-таки своеобразным, если 
судить по наиболее выразительному афоризму Ницше на этот счет: «Ты идешь к 
женщине? Не забудь