м дышать и чувствовать: и мы 
так же мало можем воздерживаться от более сильного и полного представления 
некоторых объектов в силу их привычного соединения с некоторым наличным 
впечатлением, как не можем удержаться и от того, чтобы не мыслить, когда 
находимся в состоянии бодрствования, и не видеть окружающие нас тела, когда мы 
обращаем на них взор при ярком солнечном свете. Всякий, кто старался 
опровергнуть ухищрения этого полного скептицизма, на самом деле спорил с 
несуществующим соперником и пытался установить с помощью аргументов такую 
способность, которой природа с самого начала одарила наш дух, сделав ее 
необходимой для нас. Таким образом, старательно излагая аргументы этой секты 
фантазеров, я только стремлюсь убедить читателя в истине своей гипотезы: что 
все наши заключения относительно причин и действий основаны исключительно на 
привычке и что вера является актом скорее чувствующей, чем мыслящей части нашей 
природы»[378 - Д. Юм. Указ. соч., с. 292-293.].


«Скептик, — говорит он далее, — продолжает рассуждать и верить, хотя и 
утверждает, что не может защищать свой разум при помощи разума; в силу тех же 
причин он должен признавать и принцип существования тел, хотя и не может 
претендовать на доказательство его истинности с помощью каких бы то ни было 
аргументов... Мы, правда, можем спросить: „Какие причины заставляют нас верить 
в существование тел!” Но спрашивать: „Существуют ли тела или нет!” — бесполезно.
 Этот пункт должен фигурировать во всех наших рассуждениях как неоспоримый» 
[379 - Там же, с. 297.]Вышеприведенный отрывок представляет собой начало 
раздела «О скептицизме по отношению к чувствам». После длинного рассуждения 
этот раздел заканчивается следующим 
заключением:


«Это скептическое сомнение, касающееся как разума, так и чувств, — болезнь, 
которая никогда не может быть радикально излечена, но должна ежеминутно 
возвращаться к нам, как бы мы ни изгоняли ее и хотя бы мы иногда, по-видимому, 
совсем освобождались от нее... Только беззаботность и невнимательность могут 
оказать нам какую-нибудь помощь в данном отношении. Поэтому я вполне надеюсь на 
эти качества и считаю несомненным, что, каково бы ни было в данную минуту 
мнение читателя, час спустя он будет уверен в существовании как внешнего, так и 
внутреннего мира»[380 - Д. Юм. Указ. соч., с. 330.].


Оснований для изучения философии не существует, утверждает Юм, за исключением 
того, что некоторым натурам это предоставляет возможность приятно провести 
время. «Мы должны сохранять свой скептицизм во всех случаях своей жизни. Если 
мы верим тому, что огонь согревает, а вода освежает, так это оттого, что иное 
мнение стоило бы нам слишком больших страданий, мало того, даже и философами мы 
должны становиться только на основании скептических принципов и когда мы 
чувствуем склонность посвящать себя подобным занятиям». Если бы он откинул 
теорию, он мог бы сказать: «я чувствую, что потерял бы долю испытываемого мною 
сейчас удовольствия. Вот каково происхождение моей философии».

Философия Юма, истинна ли она или ложна, представляет собой крушение 
рационализма XVIII века. Он, подобно Локку, начинает с намерения быть 
сенсуалистичным и эмпиричным, не принимая ничего на веру, но изыскивая любые 
указания, которые можно получить из опыта и наблюдения. Но, будучи умнее Локка, 
более точным в анализе и менее склонным соглашаться с противоречивыми 
положениями, которые иногда успокоительны, он пришел к злосчастному выводу о 
том, что ничто нельзя познать путем опыта и наблюдения. Нет такого явления, как 
разумная вера: «Если мы верим, что огонь согревает или вода освежает, так это 
оттого, что иное мнение стоило бы нам слишком больших страданий». Мы не можем 
перестать верить, но никакая вера не может быть основана на разуме. И не может 
одна линия поведения быть более рациональной, чем другая, так как все они 
одинаково основаны на иррациональных убеждениях. Однако это последнее 
заключение Юм, кажется, не вывел. Даже в его наиболее скептических главах, в 
которых он подытоживает выводы книги I, он говорит: «Вообще же говоря, 
религиозные заблуждения опасны, а философские — только смешны». Он не имел 
права говорить это. «Опасные» — это причинное слово, а скептик касательно 
причинности не может знать, что что-нибудь является «опасным».

Фактически в последних частях «Трактата» Юм полностью забывает о своих основных 
сомнениях и пишет скорее так, как мог бы писать любой другой просвещенный 
моралист его времени; он применяет к своим сомнениям то лекарство, которое 
рекомендует, а именно «беззаботность и невнимательность». В этом смысле его 
скептицизм неискренен, так как он не проводит его на практике. Это, однако, 
имеет то нелепое следствие, которое ликвидирует всякую попытку доказать, что 
одна линия поведения лучше другой.

Было неизбежно, чтобы за таким самоопровержением рациональности последовала 
величайшая вспышка иррациональной веры. Ссора между Юмом и Руссо является 
символичной: Руссо был безрассуден, но имел влияние, а Юм был здравомыслящим, 
но не имел последователей. Последовательные британские эмпирики отвергли его 
скептицизм, не опровергая скептицизма в целом; Руссо и его последователи 
соглашались с Юмом в том, что ни одно убеждение не основывается на разуме, но 
считали, что чувства выше разума, и, руководствуясь этим, пришли к убеждениям, 
полностью отличавшимся от тех, которых на практике придерживался Юм. Немецкие 
философы, от Канта до Гегеля, не восприняли аргументов Юма. Я говорю это 
умышленно, вопреки мнению, которое вместе с Кантом разделяют многие философы, 
что его «Критика чистого разума» была ответом Юму. Фактически эти философы, по 
крайней мер