й идеи 
В». Как определение оно отнюдь не представляет собой счастливой находки.

Поэтому мы должны рассмотреть юмовскую объективную теорию более тщательно. Эта 
доктрина имеет две части: 1) когда мы говорим «А является причиной B», все, что 
мы имеем право сказать, — это то, что в прошлом опыте А и В часто появлялись 
вместе или в быстрой последовательности и не наблюдалось ни одного примера, 
когда В не следовало бы за А или не сопровождало бы его; 2) однако, как бы 
много примеров совпадения А и В мы ни наблюдали, это не дает основания ожидать, 
что они будут совпадать и в будущем, хотя оно является причиной этого ожидания, 
то есть часто наблюдалось, что оно совпадало с таким ожиданием. Эти две части 
доктрины можно изложить следующим образом: 1) в причинности нет неопределяемого 
отношения, за исключением совпадения или последовательности; 2) индукция через 
перечисление не является действенной формой доказательства. Эмпиристы в общем 
принимали первый из этих тезисов и отвергали второй. Когда я говорю, что они 
отвергали второй, я имею в виду, что они верили, что при достаточно большом 
количестве примеров совпадений вероятность обнаружения совпадения в следующем 
примере будет больше половины, или если они не придерживались в точности этого, 
то выдвигали какую-то теорию, имеющую те же следствия.

У меня в данный момент нет желания обсуждать индукцию, что является большой и 
сложной темой, пока я ограничусь замечанием, что если принять первую половину 
юмовской доктрины, то отрицание индукции делает неразумным всякое ожидание 
относительно будущего, даже ожидание того, что мы будем продолжать испытывать 
ожидание. Я не имею в виду только то, что наши ожидания могут быть ошибочны. 
Это, во всяком случае, нужно допустить. Я считаю, что, принимая наши даже самые 
несомненные ожидания (как, например, то, что солнце завтра взойдет), нет и тени 
основания предположить, что вероятность того, что они подтвердятся, больше, 
нежели вероятность того, что они не подтвердятся. С этой оговоркой я 
возвращаюсь к значению «причины».

Те, кто не согласен с Юмом, утверждают, что «причина» — это специфическое 
отношение, влекущее за собой постоянное следствие, но следствие не влечет за 
собой причину. Возвратимся к часам картезианцев: два совершенно точных 
хронометра постоянно могут отбивать часы один за другим, каждый не являясь 
причиной того, что отбивает другой. В общем те, кто принимал этот взгляд, 
утверждают, что мы можем иногда воспринять причинные связи, хотя в большинстве 
случаев мы вынуждены, более или менее случайно, заключать о них из постоянного 
совпадения. Посмотрим, какие аргументы за и против Юма имеются на этот счет.

Юм свои аргументы суммирует следующим 
образом:


«Я вполне сознаю, что из всех парадоксов, которые я уже имел и буду иметь 
случай высказать в своем трактате, настоящий — самый яркий; и только прибегнув 
к основательным доказательствам и рассуждениям, я могу надеяться на то, что он 
будет принят и победит застарелые предубеждения человеческого рода. Прежде чем 
примириться с этой доктриной, сколько раз придется нам повторить себе, что 
простое восприятие двух объектов или действий, в каком бы отношении они друг к 
другу ни стояли, никогда не может дать нам силы или связи между ними; что идея 
эта происходит от повторения их соединения, что это повторение не открывает нам 
и не производит ничего в объектах, но только влияет при помощи порождаемого им 
привычного перехода на ум, что этот привычный переход, следовательно, то же 
самое, что сила и необходимость, каковые, стало быть, являются качествами 
перцепций, а не объектов, качествами внутренне чувствуемыми нашей душой, а не 
наблюдаемыми внешним образом на телах».


Юма обычно обвиняют в том, что у него слишком атомистичный взгляд на восприятие,
 но он допускает, что некоторые отношения можно воспринять. «Мы не должны, — 
говорит он, — считать за рассуждение ни одно из своих наблюдений над тождеством 
или над отношениями времени и места, ибо ни в одном из этих наблюдений ум наш 
не может преступить пределы того, что непосредственно воспринимается чувствами».
 Причинность, говорит он, отличается тем, что она выводит нас за пределы 
впечатлений от наших чувств и дает нам сведения о невоспринятых существованиях. 
В качестве аргумента это выглядит, по-видимому, необоснованным. Мы верим в 
наличие многих отношений времени и места, которые не можем воспринять: мы 
считаем, что время простирается в прошлое и в будущее, а пространство — далеко 
за пределы нашей комнаты. Действительный аргумент Юма состоит в том, что в то 
время как мы иногда воспринимаем отношения времени и места, мы никогда не 
воспринимаем причинные связи, которые должны быть, если их допустить, выводимы 
из связей, которые можно воспринять. Спор, таким образом, сводится к одному 
эмпирическому факту: воспринимаем ли мы иногда или нет связь, которую можно 
назвать причинной? Ю