е, как если бы наши ощущения 
возникали самопроизвольно. Убеждение в том, что ощущения имеют причины, и тем 
более убеждение в том, что они сходны со своими причинами, — это убеждение, 
которому, если его придерживаться, то следует придерживаться на основаниях, 
полностью независимых от опыта. Точка зрения, что «познание есть восприятие 
соответствия или несоответствия двух идей», приписывается Локку; избежать же 
парадоксов, которые порождает эта точка зрения, он может, лишь прибегая к 
средствам, настолько противоречивым, что только безусловная приверженность 
Локка к здравому смыслу позволяла ему закрыть на это глаза.

Эта трудность беспокоит сторонников эмпиризма вплоть до наших дней. Юм 
преодолел ее, отбросив предположение, что ощущения имеют внешние причины, но 
даже он сохранял это предположение всякий раз, когда забывал о своем 
собственном принципе, что случалось очень часто. Его основной принцип «нет идей 
без предшествующего впечатления», который он унаследовал от Локка, внушает 
доверие до тех пор, пока мы думаем о впечатлении, как о чем-то, вызванном 
внешней причиной, на что неизбежно наводит мысль само слово «впечатление». И 
когда рассуждения Юма становятся в определенной степени последовательными, они 
становятся и чрезвычайно парадоксальными.

Никому еще не удалось создать философию, одновременно заслуживающую доверия и 
непротиворечивую. Локк стремился к доверию и достиг этого ценой 
последовательности. Большинство великих философов поступало наоборот. Философия,
 которая не является непротиворечивой, не может быть полностью истинной, однако 
философия, которая непротиворечива, очень легко может оказаться полностью 
ложной. Наиболее плодотворные философские системы содержали ярчайшие 
противоречия, но именно по этой причине они были частично истинными. Нет 
причины полагать, что непротиворечивая система содержит больше истинности, чем 
та, которая, подобно локковской, очевидно, является более или менее 
неправильной.

Этические теории Локка интересны частью сами по себе, частью как предвосхищение 
Бентама. Когда я говорю о его этических теориях, я имею в виду не его 
нравственную склонность как практика, а его общие теории относительно того, как 
люди поступают и как они должны поступать. Подобно Бентаму, Локк был очень 
доброжелательным человеком, который, однако, считал, что каждого человека 
(включая и его самого) побуждать к действиям должно единственно желание своего 
собственного счастья или удовольствия. Несколько цитат поясняют это 
положение:


«Вещи бывают добром и злом исключительно с точки зрения удовольствия и 
страданий. Добром мы называем то, что может причинить или увеличить 
удовольствие, уменьшить страдания».

«Что двигает желанием? Я отвечу — счастье и только оно».

«Счастье в своем полном объеме есть наивысшее наслаждение, к которому мы 
способны».

«Необходимость преследовать истинное счастье есть основание всякой свободы».

«Предпочтение порока добродетели есть очевидное ложное суждение».

«Управление своими страстями есть истинное развитие свободы»[370 - Цитаты взяты 
из кн. II, гл. XX.].


По-видимому, последнее из этих утверждений зависит от теории вознаграждения и 
наказания на том свете. Бог ниспослал определенные нравственные правила; те, 
которые им следуют, пойдут на небо, а которые решатся их нарушить, рискуют 
пойти в ад. Поэтому человек, благоразумно пользующийся удовольствиями, будет 
добродетельным. С падением веры в то, что грех ведет в ад, стало труднее 
выдвигать чисто эгоистические аргументы в пользу добродетельной жизни. Бентам, 
бывший вольнодумцем, на место Бога поставил законодателя-человека: установление 
гармонии между общественными и личными интересами стало делом законов и 
социальных учреждений так, чтобы каждый человек в стремлении к своему 
собственному счастью был бы принужден содействовать общему счастью. Но это 
менее удовлетворительно, чем примирение общественных и личных интересов, 
производимое совместно средствами неба и ада, так как законодатели не всегда 
бывают мудрыми и добродетельными и так как человеческие правительства не 
всеведущи.

Локк вынужден признать очевидную вещь, что люди не всегда действуют таким 
способом, который, по разумным расчетам, должен обеспечивать им максимум 
удовольствий. Мы ценим настоящие удовольствия больше, чем будущие, и 
удовольствия ближайшего будущего больше, чем удовольствия в отдаленном будущем. 
Можно сказать (этого Локк не говорит), что степень заинтересованности является 
количественной мерой общего обесценивания будущих удовольствий. Если бы 
перспектива истратить тысячу фунтов стерлингов в предстоящем году была бы так 
же восхитительна, как мысль истратить их сегодня, мне не нужно было бы жалеть 
об отсрочке удовольствия. Локк допускал, что благочестивые верующие часто 
совершают грехи, которые, по их собственному убеждению, угрожают им быть 
ввергнутыми в ад. Все мы знаем людей, которые откладывают посещение зубного 
врача на больший срок, чем они сделали бы это, если бы разумно стремились к 
достижению удовольствий. Таким образом, если даже нашим побуждением будет 
руководить удовольствие или стремление избежать страдания, следует добавить, 
что удовольствия теряют свою привлекательность, а страдание теряет свою остроту 
пропорционально их удаленности от