| |
ментации получил дурную славу из-за роста
эмпиризма. Возможны ли какие-либо действенные заключения от языка к
нелингвистическим фактам — это вопрос, относительно которого я не имею желания
выступать с догматическими суждениями; но, несомненно, выводы, найденные у
Лейбница и других априористских философов, не являются действенными, так как
все они основаны на ошибочной логике. Субъектно-предикатная логика, которую
допускали в прошлом все подобные философы, или совсем игнорировала отношения,
или употребляла ложные аргументы, чтобы доказать, что отношения нереальны.
Лейбниц повинен в особой непоследовательности: в соединении
субъектно-предикатной логики с плюрализмом, так как суждение «существует много
монад» не является суждением субъектно-предикатной формы. Для того чтобы быть
последовательным, философ, который верит в то, что все суждения являются
суждениями именно этой формы, должен быть монистом, подобно Спинозе. Лейбниц же
отвергал монизм большей частью из-за своей приверженности к динамике и из-за
своего довода, что протяженность предполагает повторение и поэтому не может
быть атрибутом единичной субстанции.
Лейбниц — скучный писатель, и его влияние на немецкую философию сделало ее
педантичной и сухой. Его ученик Вольф, теории которого господствовали в
германских университетах вплоть до появления «Критики чистого разума» Канта,
выкинул из Лейбница все, что было у Лейбница самого интересного, и создал сухой,
профессорский способ мышления. За пределами Германии философия Лейбница имела
мало влияния; его современник Локк направлял британскую философию, во Франции в
то время царил Декарт, до тех пор пока его не сменил Вольтер, сделавший модным
английский эмпиризм.
Тем не менее Лейбниц остается величественной фигурой, и его величие сейчас
заметнее, нежели когда-либо раньше. Помимо того значения, которое он имеет как
математик и создатель исчисления бесконечно малых, он был основоположником
математической логики, важность которой он понял тогда, когда она еще никому не
была ясна. А его философские гипотезы, хотя и фантастичны, очень ясны и могут
быть точно выражены. Даже его монады все еще могут быть полезны как
предполагаемые возможные пути видимого восприятия, хотя их нельзя рассматривать
как лишенные окон. Что я со своей стороны считаю лучшим в его теории монад —
это его два рода пространства: субъективное, в восприятии каждой монады, и
объективное, состоящее из скоплений точек зрения различных монад. Это, я
полагаю, все еще полезно в соотнесении восприятия и физики.
Глава XII. ФИЛОСОФСКИЙ
ЛИБЕРАЛИЗМ
Появление либерализма в политике и философии дало материал для изучения очень
общего и очень важного вопроса, а именно — вопроса о том, какое влияние
оказывали политические и социальные обстоятельства на выдающихся и оригинальных
мыслителей и, наоборот, каково было влияние этих людей на последующее
политическое и социальное развитие.
Нужно остерегаться двух противоположных, но одинаково общераспространенных
ошибок. С одной стороны, люди, которые больше знают книги, чем жизнь, склонны
переоценивать влияние философов. Когда они видят, что какая-то политическая
партия заявляет, будто она руководствуется учением такого-то или такого-то, они
думают, что учением такого-то и такого-то определяются действия этой партии, в
то время как, нередко, роль философа в этом процессе только кажущаяся, потому
что рекомендуемое им партия делала бы в любом случае. До недавнего времени
почти все писатели преувеличивали влияние своих предшественников в этом
направлении. И, наоборот, реакция против старой ошибки вызвала новую,
заключающуюся в том, что теоретиков рассматривают как почти пассивный продукт
обстоятельств, считают, что они вообще едва ли оказывают какое-либо влияние на
ход событий. Согласно этой точке зрения, идеи — это пена на поверхности
глубинных течений, определяемых материальными и техническими причинами:
социальные изменения вызваны мышлением не больше, чем течение реки вызвано теми
пузырьками, которые показывают наблюдателю направление ее течения. Со своей
стороны, я полагаю, что истина — между этими двумя крайностями. Между идеями и
практической жизнью, как и повсюду, существует взаимодействие; спрашивать, что
из них — причина, а что — результат, так же бесполезно, как решать проблему,
что было раньше — курица или яйцо. Я не буду напрасно тратить время на
абстрактное рассмотрение этого вопроса, а подвергну историческому анализу один
важный момент из этого общего вопроса, а именно развитие либерализма и его
ответвлений с конца XVII века до наших дней.
Ранний либерализм был порождением Англии и Голландии и обладал некоторыми ярко
выраженными характерными чертами. Он отстаивал религиозную терпимость, по
своему характеру был протестантским, но скорее веротерпимым, чем фанатичным, и
относился к религиозным войнам как к глупости. Он отдавал должное торговле и
промышленности и оказывал большее предпочтение поднимающемуся среднему классу,
чем монархии и аристократии; он проявлял громадное уважение к праву
собственности, особенно когда она накапливалась благодаря труду самого
владельца. Принцип наследования власти хотя полностью и не отвергался,
ограничивался больше, чем когда-либо прежде; отвергалось, в частности,
божественное право королей и провозглашался тот взгляд, что каждое сообщество
людей имеет право, по крайней мере первоначально
|
|
