ет меня делать ошибки всякий раз, когда я пытаюсь пересчитать 
стороны квадрата или прибавить 2 к 3. Возможно, что несправедливо даже в 
воображении приписывать Богу такое отсутствие доброты, но, может быть, 
существует злой демон, столь же коварный и лживый, сколь и могущественный, 
который употребил все свое искусство, чтобы ввести меня в заблуждение. Если бы 
существовал такой демон, тогда, возможно, все вещи, которые я вижу, — это 
только иллюзии, которые он расставляет как ловушки моему легковерию.

Однако остается что-то, в чем я не могу сомневаться: ни один демон, как бы он 
ни был коварен, не смог бы обмануть меня, если бы я не существовал. У меня 
может не быть тела: оно может быть иллюзией. Но с мыслью дело обстоит иначе. «В 
то время как я готов мыслить, что все ложно, необходимо, чтобы я, который это 
мыслит, был чем-нибудь; заметив, что истина я мыслю, следовательно, я существую 
столь прочна и столь достоверна, что самые причудливые предположения скептиков 
неспособны ее поколебать, я рассудил, что могу без опасения принять ее за 
первый искомый мною принцип философии» [363 - Вышеуказанный аргумент «Я мыслю, 
следовательно, я существую» (cogito ergo sum) известен как девиз Декарта, и 
процесс, которым это достигается, называется «картезианским сомнением».].

Этот отрывок составляет сущность теории познания Декарта и содержит то, что 
является самым важным в его философии. Большинство философов после Декарта 
придавали большое значение теории познания, и тем, что они так поступали, они в 
значительной степени обязаны ему. «Я мыслю, следовательно, я существую» делает 
сознание более достоверным, чем материю, и мой ум (для меня) более достоверен, 
чем ум других. Таким образом, во всякой философии, которая берет свое начало в 
философии Декарта, существует тенденция к субъективизму и к рассмотрению 
материи как единственного, что можно познать, если вообще что-то можно познать 
путем вывода из того, что известно об уме. Эти две тенденции существуют и в 
континентальном идеализме и в британском эмпиризме, но в первом это 
провозглашается с торжественностью, в последнем — признается с сожалением. 
Совсем недавно была сделана попытка избежать этого субъективизма посредством 
философии, известной под названием «инструментализм», но об этом сейчас я не 
стану говорить. За этим исключением, современная философия очень широко 
принимала те формулировки своих проблем, которые давались философией Декарта, 
вместе с тем не принимая его решений.

Читатель помнит, что св. Августин выдвинул аргумент, очень похожий на 
декартовский принцип cogito ergo sum. Однако он не придал этому должного 
значения, и проблема, которую он стремился разрешить, основываясь на этом 
принципе, заняла только небольшую часть его размышлений. Следовательно, нужно 
принять оригинальность Декарта, хотя она в меньшей степени состоит в нахождении 
аргументов, чем в понимании их важности.

После того как Декарт обеспечил твердое основание, он принялся за перестройку 
всего здания познания. Существование Я было доказано выводом из того факта, что 
я мыслю. Следовательно, я существую тогда, когда я мыслю, и только тогда. Если 
бы я перестал мыслить, не стало бы доказательств моего существования. Я — вещь, 
которая мыслит; субстанция, вся природа или сущность, которой состоит только в 
мышлении и которая, чтобы существовать, не нуждается ни в каком пространстве и 
ни в какой материальной вещи. Следовательно, душа совершенно отлична от тела и 
более легко познаваема, чем тело; она была бы всем тем, что она есть, даже если 
бы тела не было вовсе.

Далее Декарт спрашивает себя: почему принцип cogito ergo sum так очевиден? И он 
приходит к выводу, что это только потому, что он ясен и отчетлив. Поэтому как 
общее правило принимает он принцип: все вещи, которые мы воспринимаем очень 
ясно и вполне отчетливо, — истинны. Однако он допускает, что иногда бывает 
трудно понять, какие вещи воспринимаются отчетливо.

«Мышление» Декарт употребляет в очень широком смысле. Вещь, которая мыслит, 
говорит он, — это вещь, которая сомневается, понимает, воспринимает, утверждает,
 отрицает, хочет, воображает и чувствует, ибо чувствование, как это случается в 
снах, является формой мышления. Так как мысль является сущностью ума, то ум 
всегда должен мыслить, даже во время глубокого сна.

Теперь Декарт снова ставит вопрос о нашем познании тел. Он берет в качестве 
примера кусочек воска из медовых сот. Некоторые вещи непосредственно очевидны 
чувствам: так, воск имеет вкус меда, пахнет цветами, имеет какой-то видимый 
цвет, размер и форму, он тверд и холоден, и, если ударить, он звучит. Но если 
вы положите его близко к огню, эти качества изменятся, хотя воск как таковой 
продолжает существовать; следовательно, то, что представлялось чувствам, был не 
самый воск. Самый воск составлен из протяженности, гибкости и движения, которые 
понимаются умом, а не воображением. Вещь, которая является воском, сама по себе 
не может быть чувственно-воспринимаемой, так как она равно включена во все 
явления воска данным различным органам чувств. Восприятие воска «не составляет 
ни зрения, ни осязания, ни представления... но составляет только усмотрение 
умом». Я вижу воск не больше, чем я вижу людей на улице, когда я вижу шляпы и 
пальто. «Благодаря одной только способности суждения, находящейся в моем духе, 
я понимаю то, что мне казалось, будто бы я вижу глазами». Познание посредством 
чувств беспорядочно и обще нам с животными; но сейчас я снимаю с воска его 
покровы и мысленно воспринимаю его обнаженным. То, что я своими органами чувств 
вижу воск, достоверно говорит о моем собственном существовании, но не о 
существовании воска. Познание внешних вещей должно осуществляться умом, а не 
чувствами.

Это ведет к рассмотрению различных видов идей. Наиболее общие ошибки, говорит 
Декарт, состоят в