вы подумали бы, что первые 
заставили отбивать вторые. Так же обстоит дело с умом и телом. Каждой душе 
установлено от Бога действовать синхронно с телом, так что в случае моего 
воления чисто физические законы заставляют мою руку двигаться, хотя моя воля на 
самом деле не действует на мое тело.

Конечно, были трудности и в этой теории. Во-первых, она была очень странной; 
во-вторых, так как физические события были твердо определены законами природы, 
то и умственные явления, которые протекали параллельно им, должны быть столь же 
детерминированы. Если теория была правильной, то должно было быть что-то вроде 
возможного «словаря», в котором каждое мозговое явление переводилось бы в 
соответствующее умственное. Идеальный вычислитель смог бы вычислить мозговые 
явления по законам динамики и при помощи этого «словаря» выводить сопутствующие 
им умственные явления. Даже без «словаря» вычислитель мог бы вывести любые 
слова и действия, так как они являются целиком телесными движениями. Этот 
взгляд трудно было бы совместить с христианской этикой и наказанием за грехи.

Однако эти последствия стали очевидны не сразу. Появившаяся теория имела два 
достоинства. Первым было то, что она делала душу в некотором смысле полностью 
независимой от тела, так как душа никогда не находилась под воздействием тела. 
Вторым было то, что она делала возможным признание основного принципа: «Одна 
субстанция не может воздействовать на другую». Ведь существовало две субстанции 
— ум и материя, и они были так различны, что взаимодействие между ними казалось 
непостижимым. Теория Гейлинкса объясняла видимость взаимодействия, отрицая в то 
же время его реальность.

В механике Декарт принимает первый закон движения, согласно которому тело, 
предоставленное самому себе, будет двигаться по прямой с постоянной скоростью. 
Но, по Декарту, не существует действия на расстоянии, о существовании которого 
позже стало утверждаться в теории тяготения Ньютона. Нет и такой вещи, как 
вакуум, нет никаких атомов, и все же всякое взаимодействие имеет характер 
воздействия. Если бы мы достаточно знали, у нас была бы возможность свести 
химию и биологию к механике; процесс развития семени в животное или растение 
является чисто механическим. Нет необходимости в аристотелевских трех душах; 
существует только одна из них — разумная душа, и та только в человеке.

С достаточной осторожностью, чтобы избежать церковной цензуры, Декарт развил 
космогонию, похожую на космогонию некоторых доплатоновских философов. Мы знаем, 
говорил он, что мир, как говорится в Книге Бытия, был сотворен, но интересно 
посмотреть, как бы он мог появиться естественным образом. Он разрабатывает 
теорию образования вихрей: вокруг Солнца существует огромный вихрь в 
пространстве, наполненном материей, который увлекает вместе с собой и планеты. 
Теория остроумна, но она не может объяснить, почему планеты движутся по орбитам,
 которые имеют форму эллипса, а не окружности. Она стала общепризнанной во 
Франции, где только постепенно ее вытеснила теория Ньютона. Котc — издатель 
первого английского издания «Начал» Ньютона — красноречиво убеждал, что теория 
вихря ведет к атеизму, в то время как теория Ньютона нуждается в Боге, чтобы 
привести планеты в движение в направлении от Солнца. На этом основании он 
считает, что нужно предпочесть теорию Ньютона.

Сейчас я перехожу к двум наиболее важным с точки зрения чистой философии книгам 
Декарта — это «Рассуждение о методе» (1637) и «Метафизические размышления» 
(1642). В большей части они совпадают, и нет необходимости рассматривать их 
порознь.

Эти книги Декарт начинает с объяснения метода «картезианского сомнения», как он 
стал позже называться. Для того чтобы иметь твердый базис для своей философии, 
он принимает решение сомневаться во всем, в чем он может сколько-нибудь 
усомниться. Как он и предвидит, этот процесс может занять некоторое время, а 
тем временем он решает регулировать свое поведение на основе обычных, 
общепринятых правил. Это оставляет его ум свободным от возможных последствий 
его сомнений в отношении практики.

Он начинает со скептицизма относительно чувств. Могу я сомневаться, спрашивает 
он, в том, что я в халате сижу здесь у камина? Да, так как иногда мне снилось, 
что я был здесь же, тогда как фактически я лежал совсем раздетый в постели 
(пижамы и даже ночные рубашки тогда еще не были в ходу). Кроме того, иногда 
бывают галлюцинации у сумасшедших, так что, возможно, я могу быть в подобном 
состоянии.

Однако сны, подобно живописцам, дают нам копии реальных вещей, по крайней мере 
в отношении их элементов. (Вам может сниться крылатый конь, но лишь только 
потому, что вы видели прежде лошадей и крылья.) Поэтому телесную природу вообще,
 включая такие вещи, как протяженность, величина и количество, менее легко 
подвергнуть сомнению, чем веру в индивидуальные вещи. Арифметика и геометрия, 
которые не имеют отношения к индивидуальным вещам, более поэтому достоверны, 
чем физика и астрономия; они более истинны даже в отношении объектов сна, 
которые не отличаются от реальных вещей в отношении количества и протяженности. 
Однако даже в отношении арифметики и геометрии возможны сомнения. Возможно, что 
Бог вынужд