ой ткани подобает ее 
шить, какой ширины должен быть пояс» и так далее. Нетрудно было бы услышать, 
что они скажут перед судом Христа. «Тогда один выставит напоказ свое брюхо, 
раздувшееся от рыбы всевозможных пород. Другой вывалит сто мер псалмов... Иной 
станет бахвалиться тем, что пятьдесят лет подряд притрагивался к деньгам не 
иначе, как обмотав предварительно пальцы двойной перчаткой». Но Христос прервет 
их: «Откуда эта новая порода иудеев? Лишь один закон признаю я моим, и как раз 
о нем ничего до сих пор не слышу». [«Горе вам, книжники и фарисеи... Я завещал 
вам лишь одну заповедь — возлюбить друг друга, и как раз о ней ничего до сих 
пор не слышу».] Однако на земле эти люди внушают страх, ибо благодаря исповеди 
они знают много тайн и часто выбалтывают их, когда напьются пьяными.

Не пощажены и папы. Верховные первосвященники должны были бы подражать своему 
Господу в смирении и бедности. «Они же уповают на оружие да на те сладкие 
словеса, о которых упоминает апостол Павел и которых никогда не жалели папы в 
своем милосердии, а именно — на интердикты, на освобождение подданных от 
присяги, на повторные отлучения, на анафемы, на картинки с изображением чертей 
и, наконец, на те грозные молнии, при помощи которых души смертных низвергаются 
в самую глубину Тартара. Святейшие отцы поражают этими молниями тех, кто, 
наученный дьяволом, пытается умалить или расхитить достояние св. Петра».

Подобные места наводят на мысль, что Эразм должен был бы приветствовать 
Реформацию, но в действительности он занял противоположную позицию.

Книга заканчивается серьезным заключением, что истинная религия является 
разновидностью Глупости. На протяжении всей книги Эразм говорит о двух видах 
Глупости — одном, восхваляемом иронически, и другом, восхваляемом серьезно; тот 
вид Глупости, который восхваляется серьезно, раскрывается в христианской 
простоте. Это восхваление находится в полном соответствии с тем отвращением, 
которое Эразм питает к схоластической философии и ученым докторам, не знавшим 
классической латыни. Однако это восхищение имеет и более глубокий аспект. 
Насколько мне известно, оно представляет собой первое выражение в литературе 
взгляда, сформулированного Руссо в «Савойском викарии», — взгляда, согласно 
которому истинная религия идет от сердца, а не от ума и, следовательно, всякая 
сложная теология является ненужной. С течением времени эта точка зрения 
получала все большее и большее распространение, а ныне принята почти всеми 
протестантами. В сущности своей она является отвержением эллинистического 
интеллектуализма в пользу сентиментализма Севера.

В свой второй приезд в Англию Эразм оставался здесь целых пять лет (1509-1514), 
живя частью в Лондоне, частью в Кембридже. Он оказал значительное влияние на 
развитие английского гуманизма. Система образования в английских 
государственных школах до самых недавних пор оставалась почти такой же, какой 
она могла бы представляться желательной Эразму: основательная подготовка по 
греческому и латинскому языкам, включающая не только перевод, но и сочинения в 
стихах и прозе. Наука, несмотря на то что уже с XVII века она заняла 
господствующее положение в интеллектуальной сфере, считалась недостойной 
внимания джентльмена или служителя церкви; изучение Платона одобрялось, но не 
тех отраслей знания, которые сам Платон считал достойными изучения. Все это 
находится в полном соответствии с влиянием Эразма.

Люди Возрождения были необыкновенно любознательны: по словам Гейсинги, «эти умы 
никогда не могли насытить своей жажды удивительных приключений, курьезных 
подробностей, редкостных и необычайных явлений». Однако на первых порах они 
искали все это не в реальном мире, а в древних книгах. Что касается Эразма, то 
он интересовался реальным миром, но не мог переварить его в сыром виде: этот 
мир надо было преподнести в латинской или греческой форме, прежде чем он мог 
его усвоить. Рассказы путешественников ставились ни во что, зато любое диво, 
вычитанное у Плиния, принималось на веру. Постепенно, однако, любознательность 
с книг была перенесена на реальный мир; люди стали интересоваться действительно 
открытыми дикарями и необычайными животными, а не теми, что были описаны 
классическими авторами. Калибан заимствован у Монтеня, но каннибалы Монтеня 
позаимствованы из рассказов путешественников. Отелло собственными глазами видел 
«антропофагов, людей с головою, растущей ниже плеч», а не позаимствовал их у 
античности.

Так любопытство Возрождения из литературного постепенно становилось научным. 
Лавина новых фактов с такой силой захлестнула людей, что на первых порах они 
могли только нестись по течению. Древние системы, очевидно, не годились; физика 
Аристотеля, астрономия Птолемея и медицина Галена были слишком узки, чтобы 
вместить совершенные открытия. Монтень и Шекспир довольствуются сумятицей: 
восхитителен самый процесс открытия, а система является его врагом. Только в 
XVII веке способность систематизации достигла уровня нового знания о реальном 
мире. Все это, однако, увело нас далеко от Эразма, который сам интересовался 
Колумбом меньше, чем аргонавтами.

Эразм был литератором до мозга костей, безнадежным и воинствующим. Он написал 
книгу «Enchiridion militis christiani» [357 - «Руководство христианск