| |
ывались в этой
игре, их ждала смерть. Войнам не было конца, но до прихода французов в 1494
году они были почти бескровными: солдаты, будучи военными наемниками, старались
свести к минимуму риск, связанный с их профессией. Эти чисто итальянские войны
были слабо связаны с торговыми интересами и не мешали росту богатства страны.
Много времени уделялось государственным делам, но велись они неумело; вторжение
французов застало страну фактически беззащитной. Французские войска навели ужас
на итальянцев тем, что они и в самом деле убивали людей в сражениях.
Последовавшие войны между французами и итальянцами были настоящими войнами,
принесшими с собой страдания и разорение. Однако итальянские государства
продолжали строить козни друг против друга, обращаясь в своих внутренних
распрях за помощью к Франции или Испании, что свидетельствовало о полном
отсутствии чувства национального единства. В конце концов все они потерпели
крушение. Необходимо подчеркнуть, что Италия неминуемо утратила бы свое
значение в результате открытия Америки и пути на Восток вокруг мыса Доброй
Надежды; но крушение могло быть менее катастрофическим и оказать менее
разрушительное воздействие на итальянскую цивилизацию.
Возрождение не было периодом великих достижений в области философии, но оно
дало известные плоды, которые явились необходимой предпосылкой величия XVII
столетия. Прежде всего Возрождение разрушило окостенелую схоластическую систему,
которая превратилась в интеллектуальную смирительную рубашку. Далее, оно
возродило изучение Платона и этим создало потребность в независимости мысли по
крайней мере в такой степени, какая была необходима для того, чтобы сделать
выбор между ним и Аристотелем. Что касается обоих этих философов, то
Возрождение способствовало получению о них точного, основанного на
первоисточниках представления, свободного от толкований неоплатоников и
арабских комментаторов. Еще важнее было то, что Возрождение утвердило обычай
видеть в умственной деятельности не размышление в монастырском уединении, целью
которого является сохранение раз и навсегда установленной ортодоксии, а
восхитительное общественное приключение.
Замена схоластического Аристотеля Платоном была ускорена соприкосновением с
византийской ученостью. Уже на Феррарском соборе (1438), формально
воссоединившем восточную и западную церкви, разгорелся спор, в котором
византийцы отстаивали мнение о превосходстве Платона над Аристотелем. Большую
роль в распространении платонизма в Италии сыграл Гемист Плифон — ревностный
греческий платоник сомнительной ортодоксии; велики заслуги и Виссариона — грека,
ставшего кардиналом. Козимо и Лоренцо Медичи были поклонниками Платона; Козимо
основал, а Лоренцо продолжил деятельность Флорентийской академии, в
значительной мере посвященной изучению Платона. Козимо умер, слушая один из
диалогов Платона. Однако гуманисты того времени были слишком увлечены изучением
античности, чтобы быть в состоянии создать что-либо оригинальное в области
философии.
Возрождение не было народным движением; это было движение немногочисленной
группы ученых и художников, которым покровительствовали щедрые патроны,
особенно Медичи и папы-гуманисты. Если бы этой помощи не было, Возрождение не
могло бы достигнуть таких значительных успехов. Петрарка и Боккаччо, жившие в
XIV столетии, духовно принадлежали к эпохе Возрождения, но так как в их время
политические условия были другими, они оказали на современников меньшее влияние,
чем гуманисты XV столетия.
Отношение ученых Возрождения к церкви трудно охарактеризовать простой формулой.
Среди них были и открытые вольнодумцы, хотя даже они обычно соглашались
собороваться, примиряясь с церковью, когда чувствовали приближение смерти.
Большинство же возмущалось порочностью современных пап, но тем не менее они
были рады идти к ним на службу. Вот что писал историк Гвиччардини в 1529
году:
«Мне более, чем кому бы то ни было, противны честолюбие, корысть и разврат
священников, как потому, что каждый из этих пороков сам по себе вызывает
отвращение, так и потому, что каждый из них и все они вместе меньше всего к
лицу людям, причисляющим себя к избранным служителям Бога, и, наконец, еще
потому, что эти пороки часто находятся в противоречии один другому и,
следовательно, в союзе между собой могут уживаться только в совершенно особого
рода субъектах. Мое служебное положение возле многих пап внушало мне всегда
желание видеть их на высоте величия, так как мои собственные выгоды тесно
связывались с этим величием; но если бы не последнее, я возлюбил бы Мартина
Лютера, как самого себя, не для того, чтобы избавиться от обязанностей,
налагаемых на нас христианским учением, как мы его привыкли понимать, но для
того, чтобы увидеть когда-нибудь всю эту шайку негодяев заключенной в такие
границы, чтобы они вынуждены были отказаться или от порока, или от своих
привилегий»[350 - Цит. по: Burckhardt. Renaissance in Italy, part IV, ch. ii.].
Сказано с завидной откровенностью и делает совершенно ясным, почему гуманисты
не могли выступить в роли инициаторов Реформации. С другой стороны, большинство
из них не видело никакой возможности компромисса между ортодоксией и
вольнодумством; занять позицию, подобную лютеровской, они не могли, ибо
освободились от средневековой любви к премудростям теологии. Мазуччо, описав
порочность монахов, монахинь и членов нищенствующих орденов, заявляет: «Не было
бы лучшего наказания для них, как если бы господь уничтожил адский огонь; тогда
они не могли бы жить на чужой счет и принуждены были бы взять в руки заступ»
[351 - Там же.]. Однако ему не приходит в голову (как пришло Лютеру), что можно
отрицать существование чистилища и вместе с тем сохранить большую часть
католической веры.
Богатства Рима лишь в малой степени зависели от доходов, получаемых из папских
владений; в основном о
|
|
