лежащему епископам праву помазать королей на царство? Седьмой 
вопрос: имеет ли силу акт коронации, если он совершен недостойным 
архиепископом? Восьмой вопрос: даст ли германскому королю титул императора факт 
избрания его избирателями? Все это были во времена Оккама жгучие вопросы 
практической политики.

Другой трактат посвящен вопросу, может ли государь получить имущество церкви 
без разрешения папы. Постановка этого вопроса была призвана оправдать действия 
Эдуарда III, обложившего налогами духовенство для покрытия расходов войны, 
которую он вел с Францией. Не забудем, что Эдуард являлся союзником императора.

Следующий трактат — «Обсуждение дела о бракосочетании» — посвящен вопросу о том,
 был ли вправе император жениться на своей кузине.

Мы видим, что Оккам старался изо всех сил, чтобы заслужить защиту 
императорского меча.

Теперь пора перейти к чисто философским воззрениям Оккама. Этой теме посвящено 
великолепное исследование Эрнеста Е. Муди «Логика Уильяма Оккама». В 
значительной мере моя последующая характеристика основана на этом исследовании, 
в котором проводится несколько необычная, но, на мой взгляд, совершенно 
правильная точка зрения. Авторы трудов по истории философии склонны 
истолковывать изучаемых ими мыслителей в свете последующего развития 
философской мысли, но в общем и целом это ошибочный метод. Оккама считали 
философом, знаменующим собой крушение схоластики, предшественником Декарта, 
Канта или иного любого философа, который может особенно понравиться среди 
представителей философии Нового времени тому или иному историку. По мнению Муди,
 которое я полностью разделяю, все это ошибочно от начала до конца. Оккам, 
утверждает Муди, видел свою главную задачу в восстановлении чистого Аристотеля, 
освобожденного как от августинианских, так и от арабских влияний. Эту же цель в 
значительной мере ставил перед собой и св. Фома: разница заключалась только в 
том, что францисканцы, как мы видели, продолжали гораздо более строго следовать 
св. Августину, чем св. Фома. По мнению Муди, оценка Оккама новыми историками 
была искажена желанием выискать постепенный переход от схоластической философии 
к философии Нового времени; это вынуждало историков вкладывать в уста Оккама 
доктрины Нового времени, в то время как в действительности он был всего лишь 
истолкователем Аристотеля.

Оккам больше всего известен афоризмом, который отсутствует в его трудах, но тем 
не менее получил название «бритвы Оккама». Афоризм этот гласит: «Сущностей не 
следует умножать без необходимости». Хотя фразы такой Оккам и не произносил, но 
он высказал мысль, в значительной мере клонящуюся к тому же самому, а именно: 
«Тщетно делать с большим то, что можно сделать с меньшим». Иначе говоря, если в 
какой-нибудь науке все может быть истолковано без допущения той или иной 
гипотетической сущности, то и нет никакой нужды ее допускать. Я лично убедился 
в необычайной плодотворности этого принципа в логическом анализе.

В логике (но, по-видимому, не в метафизике) Оккам был номиналистом; номиналисты 
XV столетия [346 - Например, Свайнсхед, Хейтесбюри, Герсон и д'Альи.] считали 
его основателем своей школы. Оккам полагал, что сторонники Скота неверно 
истолковали Аристотеля и что это неверное толкование было обязано частично 
влиянию Августина, частично Авиценне, частично же более древней причине — 
трактату Порфирия о «Категориях» Аристотеля. В этом трактате Порфирий поднял 
три вопроса: 1) Являются ли роды и виды субстанциями? 2) Материальны они или 
нематериальны? 3) Если материальны, то совпадают они с самими чувственными 
вещами или существуют отдельно от них? В постановке Порфирия данные вопросы 
оказались неразрывно связанными с «Категориями» Аристотеля, и это привело к 
тому, что в средние века «Органон» истолковывали чересчур метафизически. 
Аквинский попытался освободить умы людей от этого заблуждения, но Дунc Скот 
вновь его утвердил. В итоге логика и теория познания оказались зависимыми от 
метафизики и теологии. Оккам принялся за дело, чтобы вновь отделить их друг от 
друга.

Для Оккама логика является инструментом философии природы, который может быть 
независимым от метафизики. Логика есть анализ дискурсивной науки; наука имеет 
дело с вещами, логика же с самими вещами дела не имеет. Вещи индивидуальны, 
универсалии же находятся среди терминов; логика изучает универсалии, в то время 
как наука пользуется ими без всякого обсуждения. Логика занята терминами или 
понятиями, рассматривая их не как физические состояния, а как значения. Фраза 
«человек есть вид» не является логическим предложением, ибо для этого 
необходимо познание человека. Логика имеет дело с вещами, созданными умом в 
пределах самого ума, которые не могут существовать иначе, как через посредство 
существования разума. Понятие — это естественный знак, слово — условный знак. 
Необходимо отличать, когда о слове мы говорим как о вещи и когда употребляем 
его в качестве значения, иначе мы можем впасть в софизмы, вроде: «Человек есть 
вид, Сократ — человек, следовательно, Сократ — вид».

Термины, относящиеся к самим вещам, называются «терминами первой интенции»; 
термины, относящиеся к терминам же, называются «терминами второй интенции». 
Наука пользуется терминами первой интенции; логика — второй. Своеобразие 
метафизических терминов состоит в том, что они обозначают как вещи, 
обозначаемые словами первой интенции, так и вещи, обозначаемые словами второй 
интенции. Метафизических терминов всего шесть: бытие, вещь, нечто, одно, 
истинный, благий [347 - Я не останавливаюсь здесь на критике того употре