В мае или июне 1951 года, когда я в последний раз провел несколько часов в 
кабинете Абакумова, он выглядел весьма уверенным в себе, без колебаний принимал 
решения. Лишь позже я узнал от моего сокамерника Мамулова, что в последние 
месяцы 1950 года Абакумов пытался ближе сойтись с ним, так как знал, что у него 
были прямые выходы к Берии. Мамулов рассказал, что Абакумов просил его устроить 
так, чтобы Берия его принял, и утверждал, что он всегда был лоялен и никогда не 
участвовал в интригах против него.

Абакумова обвинили в затягивании расследования по важным преступлениям и 
сокрытии информации о том, что Гаврилов и Лаврентьев (гомосексуалисты, которых 
внедрили в американское посольство) были двойными агентами ЦРУ и МГБ.

Конечно, на совести Абакумова были сфабрикованные признания и ложные показания, 
данные под пытками, но, правда и то, что сперва прокуратура, а после и Рюмин 
обвинили его в преступлениях, которых он не совершал. Он никогда не был 
политиком и не мог организовать заговор с целью захвата власти; он был 
абсолютно предан Сталину и верил в него.

Сначала я не понимал обстоятельств краха Абакумова; мы с ним часто 
придерживались противоположных точек зрения, и мне казалось, что руководство 
партии хотело исправить серьезные ошибки в работе МГБ. Комиссия Политбюро, в 
которую входили Берия, Маленков. Игнатьев и Шкирятов (глава Комиссии партийного 
контроля), с самого начала казалась заинтересованной в проверке эффективности 
разведывательных и контрразведывательных операций. Вскоре, однако, стало ясно, 
что арест Абакумова был началом новой чистки. В результате позиции Маленкова 
усилились, так как Сталин назначил своего бывшего секретаря, впоследствии 
завотделом руководящих партийных и советских органов ЦК, Игнатьева на пост 
министра госбезопасности. В отсутствие и Абакумова, и ленинградской группы 
Маленков и Игнатьев в союзе с Хрущевым образовали новый центр власти в 
руководстве.

После встречи с Игнатьевым и его заместителями по закордонной разведке Рясный и 
Савченко я вернулся к себе в кабинет в унынии. Их представления о наших 
активных операциях за границей отличались от моих. Они планировали начать 
ликвидацию глав эмигрантских группировок в Германии и Париже, чтобы доложить об 
этих громких делах Сталину. Их не заботило, что нам гораздо выгоднее влиять на 
деятельность эмиграции. Они собирались использовать двух агентов, семейную пару,
 для расправы с генералом в отставке Капустянским, украинским националистом, 
получившим этот чин от самого царя. Ему было за семьдесят, он отошел от 
политики и был нам не опасен, но Игнатьев хотел поскорей доложить о его 
ликвидации, чтобы произвести впечатление на правительство. Я был категорически 
против и убедил Игнатьева и его зама Епишева не делать этого, поскольку смерть 
Капустянского лишит нас доступа к его почте, которая была нашим важнейшим 
источником регулярной информации о положении в эмиграции.

Меня даже сейчас поражает та настойчивость, с которой руководители Комитета 
информации 1948—1951 годов стремились инициировать теракты против эмиграции за 
границей и политические репрессии в странах Восточной Европы. Помню, как 
молодой сотрудник Комитета информации Кондрашов, перешедший туда на работу из 
контрразведки в 1949 году, ставший впоследствии генералом, отстаивал 
необходимость теракции в Западной Германии. По-моему, он и Коротков докладывали 
поступившие из Австрии материалы о якобы преступной сионистской деятельности 
Рудольфа Сланского, генерального секретаря компартии Чехословакии, павшего 
жертвой знаменитого процесса 1953 года.

Помню, Игнатьев и Епишев подписали директиву для наших зарубежных резидентур 
усилить проникновение агентов в меньшевистские организации, которые якобы 
относились к числу наших главных противников. Это происходило в 1952 году, 
спустя тридцать пять лет после 1917 года. Я резко заявил, что наша резидентура 
в Вене занимается только американскими военными объектами в Европе и у нее нет 
ни времени, ни людей для того, чтобы выслеживать меньшевиков. Игнатьев, 
несмотря на то, что оба его зама Рясной и Епишев поддержали его, сказал: 
«Директива хорошая, но вы правы. Давайте ее отзовем».

Мою жену и меня беспокоили частые аресты среди работников МГБ. И в 
антисемитской кампании, и во внутри правительственных интригах была заметна 
нарастающая напряженность. Жена чувствовала, что она и я проходим по показаниям 
тех, кто был арестован – Райхмана, Эйтингона, Матусова, Свердлова. Когда к нам 
в гости пришла Анна, я впервые в жизни заговорил с женой о перспективах и 
возможности найти другую работу. Будучи начальником службы при некомпетентном 
министре с заместителями типа Рюмина, авантюристами и карьеристами, я неизбежно 
должен был попасть в сложное положение. Я только что получил диплом военной 
академии, и это давало мне надежду на новую работу в военной или партийной 
сфере. Анна согласилась мне помочь…

В 1952 году мне позвонил Маленков и сообщил, что ЦК поручает мне важное задание,
 в детали которого меня посвятит Игнатьев. Вскоре я был приглашен к нему в 
кабинет, где, как ни странно, он был один. Поздоровавшись, Игнатьев сказал: 
«Наверху весьма озабочены возможностью формирования „Антибольшевистского блока