поворотным пунктом в 
развитии европейского кризиса, Буркхарт спешит в Базель. В обстановке полной 
секретности он встретился здесь с доверенными представителями английского и 
французского министров иностранных дел Роджером Макинсом и Пьером Арналем. 
Буркхарт вручил им запись беседы и сообщил подробности. Начинают вырисовываться 
перспективы нового Мюнхена.
      И вдруг, словно в пьесе начинающего драматурга, опять раздается 
телефонный звонок.
      Сообщение, переданное французским послом в Берне П. Арналю, повергает 
присутствовавших в состояние растерянности и досады. «Все надежды, бывшие 
главной целью моего визита к Гитлеру, рассыпались в прах!» – отмечает Буркхарт 
в своих мемуарах.
      Произошло следующее. Один из французских журналистов, находившийся в 
Гданьске, утром 11 августа пожелал переговорить с комиссаром Лиги наций. 
Секретарь ответил, что тот уехал на охоту в Восточную Пруссию. Ответ показался 
подозрительным – слишком неподходящей для подобных развлечений была обстановка 
в городе. Начав поиски швейцарского дипломата, журналист добрался до аэродрома. 
У одного из сотрудников он узнал: Буркхарт и Форстер вылетели утром на личном 
самолете германского рейхсканцлера.
      На другой день сенсационную новость опубликовала французская «Пари-суар», 
и затем ее подхватила вся мировая пресса. При этом высказывалась догадка, что 
Гитлер вручил Буркхарту для передачи Чемберлену письмо с предложением 
присоединиться к походу Германии против СССР.
      Закулисные контакты англо-французской дипломатии с Гитлером в те самые 
дни, когда в Москве шли переговоры о заключении трехстороннего пакта, вызвали 
необычайное возбуждение мировой общественности. Новостью бурно возмущались 
народные массы в Англии и Франции. Планы мюнхенцев – воспользоваться Буркхартом 
для подготовки сделки с Гитлером – оказались сильно подмоченными.
      Лишь после окончания войны, когда были опубликованы секретные архивы 
германского МИД, стало ясно, насколько бесцеремонно Гитлер морочил голову своим 
англо-французским партнерам. Его «намек» на стремление предотвратить катастрофу 
путем прямых переговоров с англичанами, сделанный в момент, когда решение 
напасть на Польшу было уже принято, рассчитывался на то, чтобы еще раз сыграть 
антисоветской картой и получить свободу рук для уничтожения очередного 
противника, Как раз в те дни прибыли в Москву военные представители западных 
держав, и германская дипломатия прилагала отчаянные усилия воспрепятствовать 
заключению оборонительного пакта.
      Вечером 11 августа, когда Буркхарт из «Адлерхорста» спешил в Базель, 
итальянский министр иностранных дел Чиано, в тот же день встречавшийся с 
Риббентропом в его замке «Фушль»98, расположенном в получасе езды от 
Оберзальцберга, сделал такую запись в своем дневнике: «Его решимость развязать 
войну непреклонна. Он отвергает любое решение, которое могло бы удовлетворить 
Германию и в то же время дало бы возможность избежать вооруженного конфликта».
      Приведенная запись нисколько не означает, будто Чиано являлся противником 
агрессии. Дело в том, что в 1939 г. Италия еще не была готова к большой войне и 
не спешила с ее развязыванием. Тем более, как пока зал Мюнхен, многого можно 
достигнуть путем «переговоров». Шантаж – вот средство, которое приносит легкие 
победы при минимальном риске!
      На следующий день Гитлер принял Чиано. На этот раз спектакль имел 
совершенно иные цели и был поставлен в других декорациях. При появлении 
министра в зале «Бергхофа» Гитлер был погружен в изучение многочисленных карт, 
разложенных на столе. Стремясь укрепить дух партнера по «оси», он выступал в 
облике «опытного стратега». Свыше часа, водя пальцем по воображаемым фронтам и 
оперируя специальными терминами, «фюрер» поражал неподготовленного к такой 
беседе Чиано познаниями в военной области. Он заявил о своем намерении в 
ближайшее время напасть на Польшу. «Доказав» неуязвимость Германии на западе, 
Гитлер перешел к восточным границам.
      
      «На Востоке, – говорится в записи беседы, – речь идет не о том, чтобы 
оставаться в обороне. Здесь надо перейти в наступление, и как можно скорее. С 
таким расчетом, чтобы сделать нападение возможным в любой момент. Фюрер не 
уточняет размеры сил, сконцентрированных против Польши, но намекает на один 
миллион человек. Он делает единственное уточнение, что в Восточной Пруссии 
находятся очень закаленные дивизии, в том числе несколько моторизованных. Когда 
наступит момент нападения на Польшу, а такой момент представится, когда 
возникнет крупный инцидент или в силу того, что Германия потребует, чтобы 
Польша уточнила свою позицию, германские силы будут одновременно брошены в 
наступление со всех участков границы к сердцу Польши по заблаговременно 
намеченным маршрутам. Польские силы в настоящее время недостаточны для того, 
чтобы противостоять, даже кратковременно, такому нападению. Авиация очень слаба,
 артиллерия – посредственная, противотанковые средства отсутствуют совершенно. 
С точки зрения метеорологических условий наиболее удобным временем является 
период, начиная с настоящего момента до 15 октября».
      
      Зная завистливость Муссолини, на протяжении многих лет переживавшего 
из-за слабости Италии в военном отношении, что не позволяло ему водрузить на 
Балканах знамена «нового Рима», Гитлер предложил итальянскому партнеру 
последовать его примеру и захватить Югославию. Мысль была высказана в форме 
некоего «теоретического постулата», которым должны руководствоваться агрессоры.
      
      «Говоря в общем плане, – продолжал „фюрер“, – самым лучшим было бы, если 
бы фальшивые нейтралы были ликвидированы один за другим. Это можно было бы 
сделать сравнительно легко, если бы один из