| |
После капитуляции. - На митинге. - Чанчунь, Мукден и Дальний. - У стен
Порт-Артура. - Как погиб генерал Кондратенко. - Помощь китайским
коммунистам. - Промелькнул сентябрь, и...
Меня нередко спрашивают: как отнеслись наши войска к сообщению о том,
что 6 и 9 августа на Хиросиму и Нагасаки упали американские атомные \449\
бомбы? Как отразились эти события на операциях советских войск? Отвечу
коротко: почти никак! Во-первых, ни в какой связи с нашими планами разгрома
Квантунской армии трагические происшествия в Хиросиме и Нагасаки не стоят.
Во-вторых, истинные результаты взрывов не были в точности известны в то
время даже самим американцам, а японцы, естественно, нас не информировали.
Скоро после взрывов 6 и 9 августа, когда весь мир узнал о деталях
случившегося, наш народ охватило чувство взволнованного удивления. Как бы мы
ни относились ко вчерашнему врагу - японским вооруженным силам, каждый
понимал, что прямой военной необходимости в использовании атомных бомб у США
не было; что делу присуща совсем иная подоплека. Так же думал и я. И, как
теперь это стало доподлинно известно, все мы не ошиблись в своих
предположениях.
Существует поговорка: конец одного дела - это начало другого. Она
вполне применима в данном случае. Кончалась вторая мировая война. А правящая
верхушка США уже подумывала об установлении своего мирового господства. Но
как быть с Советским Союзом, вынесшим на себе основную тяжесть второй
мировой войны, и с его победоносной армией? Как быть с завоевавшими
невиданную популярность социалистическими идеями? И американская реакция
становится на путь устрашения, начинает размахивать "атомной дубинкой".
Позади лежали годы борьбы с фашистским блоком, а впереди - долгие годы
"холодной войны". Запугать нас и весь мир - вот истинная цель атомных
бомбардировок в начале августа. Стоит ли говорить, что из этой затеи у
американской реакции ничего не вышло? Но горько думать, что сотни тысяч
людей, мирных японских жителей, явились первой жертвой, принесенной на
алтарь "холодной войны" ее заокеанскими пропагандистами, инициаторами
налетов на Хиросиму и Нагасаки.
После того как началась капитуляция японских войск, выстрелы гремели
все реже и реже. Отдельные группы диверсантов еще продолжали вредить и
пакостить, но серьезной угрозы они не представляли. Регулярные же
подразделения Квантунской армии сопротивлялись теперь только там, где не
было получено распоряжение о капитуляции. Таких глухих уголков оставалось
все меньше и меньше.
Время от официальной капитуляции до подписания Японией соответствующего
акта, то есть две недели (конец \450\ августа - начало сентября), было у
меня в основном заполнено бесконечными разъездами. Маршруты их пролегали во
всех направлениях: и в Хабаровск, где располагалась ставка маршала
Василевского; и на командный пункт фронта, который 28 августа я перевел в
район Муданьцзяна; и в Ворошилов-Уссурийский, "базовый" город нашего фронта;
и в Харбин, ставший на время своеобразным центром фронтовой военной
администрации в Маньчжурии. То приходилось осматривать трофеи (а двигало
мною далеко не простое любопытство, но и соображения военного и
экономического порядка), то участвовать в допросе пленных из числа высших
чинов, то принимать парад войск фронта по случаю победы, то (что я делал с
особым удовольствием) встречаться с делегациями трудящихся как нашего
Приморья, так и Маньчжурии.
25 августа соединения 25-й армии освободили в корейском городе Сейян
(Сиань) заключенных, содержавшихся японцами в концлагере. Среди них
оказалось 16 довольно видных военных и административных деятелей Англии,
Голландии и США, в разное время попавших к японцам в плен. Все они проявляли
неподдельную радость по случаю освобождения и благодарили советских
офицеров, но в принципе относились к нам по-разному. Одни появились здесь
недавно и были по-своему честными служаками, исполнявшими в меру сил и
способностей возложенные на них обязанности. Другие жили в Юго-Восточной
Азии или на Дальнем Востоке еще с довоенных времен, представляя собой
типичных колониальных дельцов и администраторов. Их изможденные лица
говорили о многом. И дело заключалось, конечно, не только в физической
усталости или болезнях. Плен давит на человека морально, заставляет о многом
задуматься, поразмыслить, задать себе сотни вопросов и самому ответить на
них. Одна лишь мысль о том, что ты в плену, угнетает больше всего.
Когда я беседовал с нашими, советскими людьми, вырвавшимися, например,
из немецко-фашистского плена, то не раз слышал от них подобные высказывания.
И вот теперь, наблюдая за людьми, освобожденными, так сказать, из другого
плена и происходившими из другого социального мира, видел в них в какой-то
степени примерно то же, при всем отличии взглядов на жизнь. По-видимому, в
этом тяжелом, мучительном явлении "плен" кроется нечто постыдно-удушающее в
общечеловеческом смысле данного слова. Однако все зависит от того, как повел
себя человек дальше, попав в руки врагов. Даже самое безнадежное положение
пленного не может \451\ лишить его возможности сопротивляться. И тот, кто не
дрогнул в трудную минуту жизни, а встретил ее как боец, кто не сдался
внутренне и продолжал бороться с врагом, того Родина не забывает, а считает
своим верным сыном, своей верной дочерью, преданными великим идеям
социализма. (Понятно, что здесь я имею в виду советских людей.)
Обо всем этом я думал, когда смотрел на упомянутых выше шестнадцать
деятелей, освобожденных от японского плена нашими воинами. Признаюсь, что
они интересовали меня с чисто психологической точки зрения, в плане
|
|
