Однажды, когда я шел на КП, меня обогнал мотоциклист. Да это Давид! Когда же он 

успел так натренироваться? Он ловко завернул к КП, соскочил и, встав по стойке 
"смирно", доложил:

- Товарищ командир! Ординарец Хайт! Задание выполнено! Мотоцикл освоен!

...Вот что однажды вечером рассказал мне Давид:

- Родился я в Риге в 1928 году, когда в Латвии у власти стояла буржуазия. Отцу 
- 
жестянщику - приходилось очень много работать, чтобы прокормить семью. Мама без 

отдыха работала дома и растила четверых детей. Жизнь у нас была суровая, 
тяжелая. Буржуазия разжигала национальную вражду, натравляла людей друг на 
друга, и нам, евреям, приходилось сносить много унижений. Жили мы так бедно, 
что 
часто не на что и хлеба было купить. И тогда мама говорила:

"Дети, у нас опять начинается картофельная неделя". Это значило, что мы будем 
есть одну картошку, да и то не вволю.

Вы не можете себе представить, какая была у нас радость, когда 21 июля 1940 
года 
в Латвии была провозглашена Советская власть. Но недолго мы радовались. Через 
год проклятые фашисты развязали войну. Мне было тринадцать лет. Где мне было 
понять тогда всю сложность событий?.. Уверен был, что враг не опасен, что война 

скоро кончится. А больше всего мне хотелось вступить в армию и бить фашистов.

Сестры в то лето жили в деревне. Брат служил в Красной Армии. Мать совсем 
расхворалась от тревоги за детей. Фашисты бомбили Ригу. Надо было уходить из 
города. Мы быстро собрались. И вдруг отец, ни слова не говоря, крепко обнял 
меня. А потом сказал: "Вот что, Давид, мы с матерью не хотим, чтобы ты с нами 
шел в деревню. Ты пойдешь к советским войскам - ведь это твоя мечта". Мама тихо 

плакала. Отец подошел к ней, поглядел на нее, сказал: "Ты же знаешь, советские 
люди нашего сына не бросят. Они защитят его". И он снова обратился ко мне: "О 
нас, Давид, не думай. Может быть, в деревне спасемся. Спеши, сын. Фашисты 
близко".

Теперь я и сам не понимаю: как же я мог тогда послушаться отца - оставить его и 

больную мать? Почему я ушел? Неужели струсил, бежал, бросив родных? Нет, совсем 

другое у меня было побуждение. Я вообразил, что меня возьмут в армию. Был 
уверен, что фашистские захватчики очень скоро будут отброшены, разбиты и я, 
побывав в боях, вернусь к своим старикам.

Долго я шел плечом к плечу с отступавшими советскими солдатами. Тяжелый это был 

путь. Горько вспоминать о тех днях. В каком-то городе командир, ласково 
потрепав 
меня по голове, сказал, что воевать мне рано, и отправил меня в детский 
приемник. Я оттуда бежал. Меня задержали, отправили в Чебоксары, в детдом. И 
оттуда бежал. Ведь не для того я оставил родителей в минуту опасности, чтобы 
спокойно на всем готовом жить в тылу!

Снова меня задержали: на этот раз солдаты из запасного авиационного полка. 
Привели к командиру. Сначала он хотел отправить меня в детский дом, но потом, 
когда я ему обо всем рассказал, согласился оставить воспитанником полка. Прошло 

немного времени. Фашисты наступали, рвались к Москве.

Ох, как мучила меня мысль, что, оставив своих, я отсиживаюсь в тылу!

Однажды на аэродром, где стояла наша часть, прибыл на переформирование 
Краснознаменный истребительный авиаполк. С уважением смотрел я на летчиков-
фронтовиков. На аэродроме стояло несколько военно-транспортных самолетов. В них 

грузились запасные части для этого 19-го авиаполка. Я помогал таскать ящики. 
Заношу последний ящик, оглядываюсь. Я - один. Налево, в самом хвосте самолета, 
лежат чехлы. Недолго думая я спрятался между чехлами. Погода была нелетная, и 
мне пришлось пролежать там долго. Я заснул. Проснулся от болтанки. Летим! Я 
выбрался из чехлов. Ну и удивились же техники и летчики!.. Вид у меня был, 
вероятно, жалкий-прежалкий. Но меня узнали - ведь я целыми днями бегал по 
аэродрому. И все душевно отнеслись ко мне.

Мы приземлились на прифронтовом аэродроме, и мои новые друзья уговорили