Шли восьмидесятые, еще не перестроечные годы. На новом месте, как и следовало 
ожидать, мне сразу пришлось принять «под свою руку» председательство в доброй 
дюжине всевозможных комиссий – кратковременных и постоянных, межведомственных и 
государственных. За редким исключением все они дублировали служебные функции 
вполне ответственных должностных лиц с их службами и ведомствами и мало чем 
могли быть полезны для дела независимо от стараний. Но такова была логика 
управления деловыми сферами, каждая из которых могла оказаться не в меру 
предрасположенной ко всевозможным срывам и необязательности.

Строго говоря, комиссии представляли собою некие «механизмы нажимного действия» 
с системой «коммуникаций» и «встроенными» функциями периодического контроля. 
Однако в этой довольно пресной неизбежности не все позиции выглядели так уж 
тускло и беспросветно. Все, что касалось создания новой боевой техники, 
модернизации уже состоявшей на вооружении или развития средств 
взлетно-посадочных и навигационных систем, над этим работа в комиссиях шла с 
полной нагрузкой, иногда в спорах, в противоборстве с «инакомыслящими», но 
увлекала своим творческим, созидательным характером и была далеко не бесплодной.


Но до чего же занудны и убоги по своей нравственной сути и потому предельно 
неприятны бывали спускавшиеся «сверху», чаще всего из главпуровского поднебесья,
 разного рода задания по организации социалистических соревнований – то за 
достижение каких-то там высоких показателей (своей инициативой исходящих будто 
бы от идейного вдохновения «народа, снизу»), а то еще, бывало, за передовую 
казарму или образцовый гарнизон...

Я испытывал чувство стыда и неловкости, занимаясь этим бестолковым и глупым 
делом, обобщая какие-то сведения и разлетывая с комиссиями по аэродромам в 
поисках доблестных передовиков, чтоб восславить их затем в укор «нерадивым» в 
приказах главнокомандующего.

Да куда ж деваться, если вся организация и «повседневное руководство», как 
сказано в уставе, социалистическим соревнованием были возложены именно на 
строевых командиров! А контроль шел аж с самого верха – с заседаниями военных 
советов и даже коллегии!

Что там уставы и наставления! Социалистические обязательства – вот главный 
реагент динамики армейской жизни! Тут, согласно поданным «декларациям», 
обязавшимся полагалось не просто толково и по-доброму работать, а непременно 
«бороться и добиваться».

Конечно, вся эта морока наводила на людей со здоровой психикой тоску и уныние и 
разве что доставляла некую утеху наиболее ортодоксальной части политсостава, 
коим по долгу службы полагалось поддерживать в войсках «на должном уровне» 
эйфорию энтузиазма, побед и достижений.

Что же, авиационные командиры были лишены чувства состязательности? Да ничуть 
не бывало! И друга-аса превзойти в летном мастерстве и обойти соседа в боевом 
применении – это всегда было в крови наших летчиков-командиров. Им не чужд был 
и азарт! Но когда здоровые порывы души облекались в навязанные со стороны 
нелепые формы громогласных с вызовом обязательств, как тут не почувствовать 
себя пошлым фанфароном.

Уже не раз в высших военных кругах подступали к этому деликатному вопросу: 
оправдана ли в армейских условиях культивация соцсоревнования? Но Главпур был 
несокрушим.

Первой и самой важной внутренней задачей я ставил перед собою, не разбрасываясь 
пошире, одну, хотя и очень обобщенную: сколько было в моих силах, помогать 
главкому в его необъятных делах. Да так, по сути, при первой встрече в новом 
качестве определил мои обязанности и сам главком, и для начала, чтоб с ходу 
окунуть в дело, направил со спешным заданием в незнакомое, еще формировавшееся 
воздушное объединение.

Хоть и был он человеком настроения, и в этом состояла главная, но не 
единственная сложность его натуры, я понимал, командиров, как и родню, не 
выбирают. «Линию» Павел Степанович вел жестко. Властью распорядиться умел 
сполна. Требовал к себе абсолютного подчинения и еще больше – почитания, 
подгребая под свою властную силу всю деловую и нравственную энергию тех, с кем 
работал.

Не всем бесследно сходил главкомовский нрав. Кто-то невольно впадал в грех 
раболепия, другие, замыкаясь в себе, слегка ему подыгрывали. Рядом с ним с 
достоинством могли держаться немногие. Да и Павел Степанович в коридорах высшей 
власти преображался разительно – был учтив, деликатен... Такова уж природа 
«менталитета» немалой части советских руководителей, взращенных на принципах 
«демократического централизма».

Но работал главком – без преувеличения – с запредельным напряжением, не чуя ни