благодушный мимический «разговор» с кормовым стрелком. А тот – то ли его не 
поняв, но, скорей всего, сдуру – возьми да и разверни в его сторону пушки. 
Истребитель осерчал, вышел вперед, на уровень пилотской кабины и, постукивая 
себя по голове, тыча пальцем в сторону хвоста, пожаловался командиру на 
кормового и в довершение «разговора» приспустил лафет со своими стволами, как 
бы говоря, что он тоже не рыжий и у него тоже есть чем шарахнуть. Командир 
сразу смекнул, в чем дело, и без особых раздумий выдал в корму популярное 
народное словосочетание, чтоб мгновенно водворить там порядок, и извиняющимся 
жестом погасил конфликт с истребителем.

Наши штабы уже давно обладали подробнейшими фотодосье на всю авианосную рать. 
Не стоило сомневаться, что и наши бомбардировщики (хоть мы на них и меняли из 
полета в полет бортовые номера) оказались запечатленными во всех ракурсах на 
американских фото– и кинодокументах. Но полеты продолжались с прежней 
интенсивностью, поскольку дело заключалось не столько в сборе новой информации 
(мы и без того дефицитом разведданных не страдали), сколько в демонстрации 
противостояния или, по новейшей терминологии, «демонстрации присутствия». 
«Земля» в такие дни чувствовала себя настороженно. На командных пунктах, 
причастных к полету, не умолкая, потрескивали телефоны, бубнили селекторы. К 
оперативному расчету то и дело, не довольствуясь докладами по переговорной сети,
 спускались нетерпеливые начальники, склонялись над картами, перечитывали 
радиограммы, терзали синоптиков, «вымогая» у них более лучшую погоду, чем есть 
она на самом деле.

Как ни казались эти рейды вполне привычным и обыкновенным для стратегического 
бомбардировщика делом, даже с дозаправкой топливом в воздухе, многочасовой 
абсолютный отрыв от каких бы то ни было аэродромов, встречи над океаном один на 
один с противоборствующими истребителями вероятного противника, так сказать, 
без свидетелей, в путанице облаков, над океаном; пролеты на малой высоте над 
сонмом следящих и сопровождающих через прицелы корабельных стволов и пусковых 
установок – невольно привносили во все привычное особую психологическую 
атмосферу, в которой резко, до роковой, возрастала цена любой экипажной ошибки 
или непредвиденных осложнений со стороны, скажем, техники, погоды, воздушной 
обстановки. И все же в тех, порою дерзких, а то и на грани предельного риска 
налетах была своя драгоценная «изюминка». Одолевшие раз-другой такую задачу 
значились у командования и в штабах на особом счету, ценились по высшим меркам 
летного и боевого мастерства. Да и вкусившие острых впечатлений сами командиры 
кораблей и их экипажные команды как бы чуть-чуть преображались, обнаруживая в 
себе новые грани летного характера и воли.

Нет других, более «крепких» средств закалки души, чтоб наполнить ее отвагой и 
решительностью, чем те, что приближают боевого летчика к реальной опасности, 
рискованной ситуации, у роковых граней которых вся надежда на его твердую волю, 
хладнокровие и точный профессиональный расчет.

Правда, в полках усердно работали и дипломированные «специалисты» по части 
выработки, как это называлось на их казенном языке, «высоких морально-боевых и 
политических качеств». Они читали длинные и занудные лекции насчет преданности 
и ненависти и заводили пилотскую братию для бесед в специально оборудованные 
классы «морально-психологической подготовки», где со всех стен на них глядели 
обвешанные оружием клыкастые дегенеративные рожи, долженствующие изображать 
американский империализм и генерировать непримиримую ненависть к нему. Этот 
жалкий примитив нужно было принимать как неизбежность, поскольку был он не 
полковым изобретением, а имел родовитое, из столичных пределов, директивное 
происхождение.

Много позже, на исходе «холодной войны», нечто подобное встретилось мне в 
Соединенных Штатах, только с адресами, перевернутыми в нашу сторону. Уровень 
убогости пропагандистской фантазии обеих сторон сохранял полнейший паритет.

Неожиданно пришла новая морская задача – предстояло вести разведку района 
боевого дежурства американских подводных лодок в Норвежском море.

Чудеса! Лодки, ничем себя не выдавая, сидят под водой, а если выползают 
«подышать», то только ночью – тихо, без огоньков. Да и днем, случись такое, они 
самолет обнаружат раньше, чем он их, и успеют скрыться незамеченными. По этой 
причине дежурные ПЛАРБы (аббревиатура: подводная лодка атомная, ракетная, 
баллистическая) никто никогда не видел. Не удавалось вцепиться им в хвост и под 
водой, поскольку наши подлодки шумели куда сильней, чем чужеземные.

А нас все больше втягивали во флотские задачи. Вот уже и ПЛАРБы.

В принципе, в оперативных планах нам поручалась не разведка, а боевые действия 
против морских группировок вероятного противника, и то не в качестве 
самостоятельной силы, а в виде средства наращивания флотских ударных усилий. Но 
морской главком, навязывая разведку, хотел поплотнее притянуть нас к своим 
задачам и даже настаивал, подбивая на это министра обороны, на оборудовании 
стратегических самолетов поисково-разведывательной аппаратурой. От этой затеи 
удалось отбиться, но флотский крест мы несли честно. И все же главными целями 
для нас неизменно оставались наземные объекты – там, за морями-океанами.