алось, 
что я оказался вдруг совсем в ином мире. Люди здесь жили спокойно и размеренно. 
На полях начинались весенние посевные работы. Жена, ожидавшая появления на свет 
нашего четвертого ребенка, старалась не показывать своих забот и тревог, 
которые она мужественно несла.
 На следующий день я вернулся в Берлин. Эта поездка далась мне с трудом. 
Светило солнце, все вокруг выглядело так мирно, а я возвращался в ад. Хорошо, 
что у нас в Берлине царило такое напряжение, а потому сами мы не имели ни сил, 
ни времени задумываться над всем этим. В последующие несколько недель мне 
удалось еще несколько раз поговорить с женой по телефону, пока линия связи не 
оказалась блокированной американцами.




 Последние дни в бункере фюрера


 В конце апреля Гитлер произвел Шернера в генерал-фельдмаршалы и велел прессе 
широко осветить это событие. Шернер, подчеркивал он в газетном сообщении, «как 
никто другой среди германских генералов, стал символом непоколебимой стойкости 
и силы немецкой обороны на Востоке». Фюрер имел в виду эффективность действий 
возглавляемых Шернером групп армий в Курляндии, Силезии и теперь – в 
протекторате Богемия и Моравия.
 13 апреля стало известно о казни адмирала Канариса и генерала Остера. В связи 
с этим распространились слухи, что найдены дневники адмирала, послужившие 
основанием для смертного приговора. Проверить это я не мог, а потому считал 
тогда и считаю теперь маловероятным, чтобы такой осторожный человек, как 
Канарис, с самого начала настроенный против Гитлера, вел дневники.
 В последние дни марта Гитлера и всех нас потрясла весть о появлении в 
Имперский канцелярии Евы Браун. Она сама приняла такое решение. Фюрер хотел 
немедленно отправить ее обратно в Мюнхен и поручил Гофману убедить ее в 
необходимости возвращения. Но все усилия оказались напрасными. Ева Браун дала 
всем ясно понять: она останется рядом с Гитлером и отговорить ее невозможно. 
Она поселилась в его бункере, в отсеке рядом с личным помещением фюрера, и 
полностью включилась в атмосферу бункерной жизни. Всегда ухоженная, тщательно и 
безупречно одетая, она была неизменно приветливой и любезной и до самого 
последнего момента не показывала никаких признаков слабости.
 Сам я тогда жил в комнате цокольного этажа Имперской канцелярии и только в 
последние дни апреля перешел в одно бункерное помещение, доверху набитое 
одеждой и всякими бытовыми предметами.
 Постепенно вошло в привычку, что ежедневно после обсуждения обстановки ко мне 
на кофе приходили личная секретарша фюрера Иоанна Вольф и адмирал фон Путткамер.
 Мы приняли за правило в этот непринужденно проходивший час беззаботной 
болтовни, чтобы как-то отвлечься, не говорить о нашей безвыходной ситуации. Мы 
вспоминали о былых временах.
 В первые дни апреля Гитлер в обычном разговоре задал мне вопрос о моих будущих 
намерениях и планах. Я ответил: у меня как его адъютанта выбора нет. Само собой 
разумеется, я останусь с ним в бункере до конца. Фюрер одобрил это лаконичной 
репликой: учитывая совершенно неизвестное ближайшее будущее, он хочет, чтобы 
рядом с ним остались несколько человек, которым он доверяет.
 12 апреля к Гитлеру в последний раз прибыл фельдмаршал Кессельринг, видимо, 
желая получить информацию из первых рук. Фюрер не оставил никаких сомнений 
насчет того, что сам он еще не сдался. Кессельринг не дал ввести себя в 
заблуждение и, вероятно, после этого посещения отбыл с намерением действовать 
по собственному усмотрению. Внешне же он по-прежнему держался с присущим ему 
оптимизмом, ибо всегда считал, что тем самым внушает своим людям мужество даже 
в самом мрачном положении.
 Вечером 12 апреля приехал Геббельс. Он привез завораживающую весть о смерти 
Рузвельта. По всем бункерам Имперской канцелярии мгновенно разнеслось его 
мнение, а скорее надежда: смерть эта означает поворот в судьбе Германии! Он 
видел в этом «перст всемогущей истории» и говорил о том, что здесь вновь 
проявилась «справедливость». Гитлер отнесся к смерти Рузвельта более трезво, 
без большого оптимизма, но не исключал того, что она возымеет для нас 
политические последствия. Он упомянул о том, что Рузвельт всегда бесцеремонно 
обращался с Англией и всегда видел свою цель в разрушении возвеличенного 
Великобританией колониализма. Но Геббельс уцепился за соломинку и настроил 
прессу на то, чтобы она прокомментировала сообщение о смерти Рузвельта в 
положительном для Германии духе. Он рассчитывал на возникновение противоречий 
между Западом и Востоком и стремился, в меру своих сил, эти противоречия 
разжечь.
 Тот день, 12 апреля, запомнился лично мне еще одним незабываемым событием. 
Шпеер устроил в полдень прощальный концерт оркестра Берлинской филармонии и 
пригласил также меня. Зал ее еще более или менее сохранился. Концерт перенес 
меня в другой мир. Вместе со Шпеером и гросс-адмиралом Деницем мы слушали финал 
из «Сумерки богов» Рихарда Вагнера, виолончельный концерт Бетховена и 8-ю 
симфонию Брукнера. Потрясенные музыкой, мы молча отправились через совершенно 
разрушенную площадь Потсдамерплац в обратный путь в Имперскую канцелярию.
 Тем временем Гитлер принимал меры, чтобы обеспечить преемственность 
командования на случай расчленения территории рейха на северную и южную 
половины. 15 апреля он дал приказ, которым передал командование в северном 
районе Деницу, а в южном – Кессельрингу. Этот приказ Гитлер на следующий день 
сопроводил обращением к солдатам Восточного фронта, поскольку просто с часа на 
час ожид