ика слева, но притом забыли нанести удар и по противнику 
справа. Это – наше огромное упущение и прегрешение».




 Надежды на «Ме-262»


 В феврале Гитлер беседовал с летчиком-истребителем Хайо Германом. Тот считал, 
что теперь самое время перейти в воздушных боях к тарану вражеских самолетов, и 
обрисовал фюреру возможности его применения. Но фюрер вновь не проявил к этой 
самоубийственной тактике никакого интереса, указав на новые истребители, 
которые позволят применить новые методы боевых действий. Он упомянул также о 
плане Геринга производить теперь в Южной Германии реактивные самолеты, от 
которых он, фюрер, ожидает больших успехов. Однако формирование их эскадрилий в 
условиях немалых трудностей дало незначительный результат из-за тех разногласий 
внутри люфтваффе, которые достигли своей наивысшей точки на упоминавшемся 
«ареопаге». Под командованием смещенного командира летчиков-истребителей 
генерал-лейтенанта Галланда в этих эскадрильях летали самые известные тогда 
пилоты. Но ход войны позволил применить реактивные самолеты лишь в ограниченном 
районе, от Рима до Мюнхена, так что о большом успехе, которого ожидал Гитлер, 
говорить не приходилось.




 Кольцо замыкается


 Ежедневные обсуждения обстановки (теперь они, как правило, проводились в 16.
00) проходили с 16 января в большом кабинете Гитлера в Новой Имперской 
канцелярии, так как прежнее помещение в старом здании было сильно повреждено 
бомбами. Генеральный штаб сухопутных войск находился в Цоссене, южнее Берлина. 
Генерал-полковник Гудериан регулярно приезжал оттуда с докладом о положении на 
все приближавшемся к Берлину Восточном фронте. Круг присутствующих был расширен.
 В обсуждении постоянно участвовали Борман и Гиммлер, а также министр 
иностранных дел фон Риббентроп и шеф полиции Кальтенбруннер{291}. Эти 
расширенные обсуждения длились в большинстве случаев от двух до трех часов. 
Гитлер не жалел на обсуждение обстановки времени и каждый раз выискивал 
какой-либо путь выхода из сложного положения, предусматривавший 
переформирование воображаемых войск или едва боеспособных частей во все новые 
соединения. С реальностью представления фюрера никак уже связаны не были.
 Болезненнее всего действовали ежедневные доклады о налетах вражеской авиации. 
Американцы и англичане летали над западными областями рейха почти 
беспрепятственно, как и прежде, выискивая в качестве целей жилые кварталы. При 
этом они осуществляли и точечные, весьма эффективные удары по определенным 
промышленным предприятиям военной промышленности и гидрогенизационным заводам. 
Противник, видимо, располагал точнейшей информацией об особенно важных и 
незаменимых предприятиях, тем самым все сильнее парализуя производство 
всяческих военных материалов. В течение марта превратились в горы щебня и 
развалин такие города, как Вюрцбург и Нордхаузен, а 8 апреля – Хальберштадт.
 После ежедневного обсуждения обстановки Гитлер усаживался за небольшой 
письменный стол в старой Имперской канцелярии и в обществе своих секретарш 
выпивал чашку чая. Иногда и я тоже участвовал в их разговорах. Причем фюрер, 
чтобы отвлечься, выбирал темы, не связанные с нынешним общим положением. В одну 
из таких пауз он неожиданно продиктовал письмо к моей жене, вспоминая о наших 
частых встречах. Она даже успела еще это письмо получить.
 В те последние месяцы имперский министр Шпеер уже шел своим собственным путем. 
Он знал: поражение – вопрос нескольких недель. Министр с полного согласия 
Гудериана ездил с его офицером связи от сухопутных войск подполковником фон 
Позером по всей территории рейха, чтобы повсюду, где только мог, вместе с 
гаулятерами и соответствующими командующими хоть как-то смягчить действие 
отданного Гитлером распоряжения о разрушении жизненно важных предприятий и 
сооружений. Ему удалось, в частности, с большими трудностями и опасностями, 
уберечь от такого разрушения транспорт и коммунальные предприятия. При 
осуществлении этих нацеленных на будущее мер ему приходилось постоянно 
считаться с тем, что он имеет дело с убежденными в конечной победе 
национал-социалистами.
 15 марта Шпеер вручил мне для передачи Гитлеру свой доклад «Экономическое 
положение в марте – апреле 1945 г. и его последствия». На 10 страницах (без 
приложений) он открыто и четко давал свою оценку положения и делал, безусловно, 
необходимые, на его взгляд, выводы. Хотя доклады Шпеера содержали лишь дурные 
вести, Гитлер всегда захватывал их с собой в бункер и там, уединившись, читал. 
В этом докладе Шпеер откровенно писал о том, что именно нам всем надлежит 
делать, «чтобы – пусть и в примитивной форме – сохранить для народа жизненную 
базу». Далее в докладе говорилось: «Мы не имеем никакого права в этой стадии 
войны сами предпринимать такие разрушения, которые могли бы нарушить жизнь 
народа… Наш долг – дать народу все возможности, которые смогли бы обеспечить в 
отдаленном будущем новое строительство». Но Гитлер не желал слышать подобное ни 
от Шпеера, ни от других. И это – несмотря на то, что со Шпеером он был связан 
таким многолетним сотрудничеством в лучшие времена, что тот был, пожалуй, 
единственным человеком, который смел говорить с фюрером столь прямо и 
однозначно, не боясь при этом за свою жизнь.
 15 февраля Гитлер последний раз побывал на фронте. Он посетил некоторые 
соединения сухопутных войск на Одере в районе Франкфурта, в частности штаб 9-й 
армии генерала Буссе. Выглядел фюрер довольно бодро, вполне владел собой, и 
даже не было заметно нервного дрожания рук{292}. Но разумные и рассудительные 
солдаты из тех, с кем он беседовал, уже не могли верить тому, что говорил им 
Гитлер. То, что они должны удерживать позиции на Одере, им было ясно и без того.
 Но они наверняка