вахтенному: «Пропустить». 
 Ромашкин весело сказал матросу: 
 — Перебрал на прощание товарищ! 
 — Бывает, — так же весело ответил матрос. В каюте Василий сказал:
 — Миша, я тебя провожать не пойду, его нельзя оставлять без присмотра ни на 
минуту. 
 — Не беспокойся, проснется только в Одессе. Ну, будь здоров! Приеду в отпуск, 
увидимся. Передай мой привет Зое Афанасьевне. 
 Зайцев крепко спал всю ночь, это избавило Ромашкина от неприятных разговоров с 
ним. 
 …В Одессе все было гораздо проще. Встретили двое в гражданском. Василий не 
знал, были они из КГБ или из ГРУ. Дали Зайцеву понюхать нашатыря. Он проснулся 
и некоторое время ничего не мог понять. Потом своим ходом, с помощью 
сопровождающих, но все еще нетвердой походкой спустился по трапу и сел в 
поджидавшую «Волгу». 
 Прилетев в Москву, Ромашкин позвонил прямо из аэропорта по телефону, который 
когда-то дал ему еще Кузнецов. Услыхав голос Захарова, доложил: 
 — Ухажер вернулся, ваше поручение выполнено. 
 — Я в курсе. Молодец, сработал чисто. Пока объявляю тебе благодарность, 
продолжение будет. 
 Но радость возвращения омрачило печальное известие, которое ожидало Василия 
дома. Зоя Афанасьевна, всплеснув руками, запричитала громче обычного: 
 — Ну где же вы пропадаете? Такая беда! А вас нигде найти невозможно, я уже и 
на работу звонила. Говорят: в командировке. Что за командировка такая, из 
которой нельзя отозвать человека?! Я настаивала, но они уверяли — невозможно. 
 — Что случилось, Зоя Афанасьевна? 
 — Случилось самое ужасное — умерла ваша мама. Пришло три телеграммы, вас ждут 
на похороны, а вы где-то разъезжаете. Вам нужно вылетать немедленно, может быть,
 успеете, хотя прошло уже три дня. От вас ответа не было, наверное, похоронили. 

 Василий сразу взял такси и помчался в аэропорт. Но в этот же день рейса в 
Оренбург не было. Вылетел на следующий день. Он все еще не мог опомниться от 
тяжкой новости. Мама вроде бы не болела, не старая, умерла очень неожиданно. Но 
сколько она пережила! Из-за меня, моих бедствий: в тюрьме, в лагерях, в 
штрафной роте. Каждый день ждала похоронку всю войну. И дождалась — одну — о 
гибели отца. 
 Как она жила одна после войны, Василий почти не знал. Отправлял деньги, писал 
письма, несколько раз приезжал в отпуск. А все остальное время она жила очень 
одиноко. И вот теперь ее нет. 
 Василий опоздал, мать похоронили друзья и соседи накануне его прилета. Ждали 
трое суток, но не было даже телеграммы. Терялись в догадках: если сам Вася 
болен, то через кого-нибудь мог сообщить. Решили: в отъезде. А ждать больше 
трех дней не позволяла жаркая летняя погода.
 Василий попросил соседку Варвару Ильиничну показать, где находится могила. Он 
довез подругу мамы на такси до кладбища, купил большой букет цветов и неспешно 
шел за пожилой женщиной по тихим дорожкам, мимо крестов и памятников. Могила 
мамы была свежая. Земля еще не просохла. Не было на ней ни креста, ни надписи. 
Скромные букетики цветов даже не покрывали холмик. 
 Василий вытирал слезы, ему было жаль не только матери, но бедной ее жизни и 
вот этого более чем скромного захоронения. 
 — Подождите меня здесь, Варвара Ильинична, я сейчас вернусь. 
 Он пошел к воротам кладбища, спросил торговку цветами, у которой розы и 
гладиолусы были в руках и в двух ведрах: 
 — Сколько стоят все ваши цветы? 
 — Все? Надо подсчитать. 
 — Считайте. Я покупаю все, — и тут же подошел к другой продавщице: — А ваши 
сколько стоят? Женщина оторопела: 
 — Тоже все? Так вы у нее или у меня покупаете? 
 — И у нее, и увас…И вы тоже, — сказал он третьей. — Идите за мной. Несите ваши 
цветы. Я покупаю все. 
 Женщины неуверенно топтались на месте. Ромашкин достал из кармана пачку денег 
и, показав ее, опять позвал: 
 — Идемте со мной, я хочу положить цветы на могилу мамы. 
 Варвара Ильинична отошла в сторону, пропустив процессию цветочниц. Василий 
брал у них цветы и раскладывал на холмике, превратив его в яркую клумбу. Затем 
он щедро расплатился с цветочницами. А они не ушли сразу, а постояли с ним 
рядом, повздыхали, похвалили между собой: «Вот это сын». А Василий про себя 
возражал этим словам: «Плохой я сын, очень плохой, не заботился о матери». И 
второй раз в жизни недоброжелательно подумал о своей профессии: «Разведка 
лишила меня возможности жениться на любимой женщине, и мать я обижал — жили мы 
врозь, как чужие, и даже похоронить не смог, был на задании». 




 Можно ходить по лезвию бритвы 


 В Москве Ромашкина ждала приятная новость. Генерал Захаров не забыл свои 
слова: «продолжение будет», имея в виду поощрение, которым он намеревался