по-настоящему. Никогда прежде он не испытывал таких раздирающих и в то же время 
возвышающих чувств. Он просто не мог жить, не мог дышать без Анны. Он готов был 
часами просто стоять с ней рядом и глядеть на нее, не говоря ни слова. 
 И он это делал теперь каждый вечер, убегая после занятий в город, забывая о 
самоподготовке и различных спортивных состязаниях между факультетами. Анна — 
только Анна — теперь заполняла его жизнь после занятий в разведшколе. 
 Но приходило воскресенье, и надо было отправляться на выполнение задания — его 
ждала безумно любящая Мэри. Она уже не скрывала своего чувства, повисала на 
Василии, как только он переступал порог их явочно-амурной квартиры. Мария 
наспех кормила Василия, выпивала с ним бутылку вина и поскорее тащила в постель.
 Она сама раздевала его и как безумная покрывала поцелуями. 
 Какие адские муки причиняла она своими ласками! Василий проклинал все на свете 
— и Марию, и разведку, и жизнь за то, что она складывается так невыносимо 
трудно. 
 Сердце его разрывалось от отвращения к себе. Он мысленно видел Анну: ее 
целомудренная чистота, белое лицо с ангельским румянцем вставали перед 
мысленным взором Василия. А рядом эта Мэри, алчная, ненасытная, стонущая и 
рычащая, она высасывала из Василия все силы. А он, беспомощный, обреченный на 
эти пытки служебным долгом, проклинал безвыходность своего положения и 
чувствовал себя подлецом перед Анной. Он хотя и не был связан с ней не только 
какими-то обещаниями, но даже простыми поцелуями, —думал: как же он поцелуется, 
когда до этого дойдет дело? Как же он, такой грязный и подлый, посмеет 
прикоснуться к ней, хрустально-чистой и небесно непорочной Анне9 
 Муки Ромашкина были настолько невыносимы, что он порой думал: «Наверное, от 
такой безысходности люди стреляются или вешаются». 
 А судьба все стегала и стегала Ромашкина беспощадно, она будто в очередной раз 
загоняла его смерти в лапы. Он и так уж был готов наложить на себя руки, а злой 
рок сыграл с ним очередную невероятную пакость. 
 Ромашкин уже высказал Анне предложение стать его женой. Она не отказала ему, 
но сначала считала необходимым познакомить его с родителями и заручиться их 
одобрением и благословением. 
 Знакомство было назначено на следующую неделю. А в ближайшее воскресенье — 
черт дернул Марию сходить с Василием в «Гранд Отель», ее одолевали воспоминания 
о счастливой встрече. Василий с радостью согласился, лучше в ресторан, чем в 
постель на опротивевшей квартире. 
 И вот они поужинали, потанцевали, повспоминали и изрядно на этот раз выпили, и 
оба, по-своему довольные проведенным вечером, направились к метро «Площадь 
революции». 
 — Может быть, заглянем в нашу уютную норку? — предложила Мария. 
 — Нет, сегодня я должен быть на месте. Провожу тебя, как всегда, до Арбата. 
 Не поддаваясь уговорам Марии, Василий завел ее в вестибюль метро. Он старался 
развеселить ее, чтобы не обидеть отказом, шептал ей на ухо какие-то сальные 
шутки. Они оба громко смеялись, не обращая внимания на то, что люди, стоящие 
рядом на эскалаторе, отворачиваются от них. И вдруг Василий каким-то шестым 
чувством уловил, что не все отворачиваются, а кто-то пристально смотрит на него.
 Желая это выяснить, Василий огляделся и вдруг на другом эскалаторе, 
параллельно спускающемуся вниз, увидел Анну! Она смотрела на него широко 
раскрытыми серыми глазами и не верила тому, что видела, а щеки ее впервые были 
без румянца — бледные, белые, как обмороженное Васино ухо, которое она оттирала 
ему при первой встрече. 
 Василий сразу протрезвел, а Мария висла на нем пьяная, не в силах стоять ровно 
на движущемся эскалаторе. 
 «Все, я погиб», — пронеслось в просветлевшей голове Василия. Он невольно 
отталкивал от себя Мэри, а она, смеясь, обхватывала его срывающимися руками. 
Василию казалось, что лестница движется целую вечность, и все это время Анна 
глядит на него, не отводя глаз. Наконец эскалатор выбросил их, будто выплюнул. 
Мэри с хохотом опять повисла на Василии: 
 — Ой, держи меня, у меня голова кружится, пол движется, как эскалатор. 
 Василий видел, как Анна побежала к поезду и успела вскочить за захлопнувшиеся 
створки. Она уехала. Ромашкин почувствовал некоторое облегчение. «Слава богу, 
она больше не будет видеть эту омерзительную сцену». Ромашкин взялся за лацканы 
пальто Марии и встряхнул ее. С каким удовольствием он швырнул бы ее под колеса 
ворвавшегося на станцию поезда! 
 — Что с тобой? — спросила Мэри, вырывая у него лацканы своего пальто. 
 — Я держу тебя, ты еле стоишь на ногах. 
 Мэри почувствовала что-то неладное, поправила одежду, прическу, хмель у нее 
тоже поубавился. 
 — Ладно, едем до Арбата, я пойду домой. 
 На очередной встрече с майором Савельевым Ромашкин хотел рассказать все и 
заявить, что он больше не в состоянии продолжать затянувшуюся игру, и пусть с 
ним делают что угодно. Однако провидение на сей раз сжалилось над Ромашкиным. 
Не успел он начать свой решительный отказ, как майор первым заявил: 
 — Ну, все, игра наша кончилась! Уезжает твоя Мэри. Муж почувствовал неладное. 
Да не только он, их военный атташе тоже по своим каналам проверил работу Мэри и 
убедился, что она с тобой больше любовью занимается, чем работает для вербовки. 
В общем, англичане народ деликатный, все обставили интеллигентно, муж Мэри 
получил новое назначение и увозит жену на родину. А тебе, товарищ Ромашкин, 
командование наше и вот генерал Петухов сам скажет, объявляется благодарность 
за успешное выполнение особого задания, в результате которого ты надолго 
нейтрализовал опытную разведчицу-вербовщика. На этом я с тобой прощаюсь, желаю