невинной жизни накопилось много сил, к тому же Василий даже не подозревал 
раньше, что обладает еще и такими мужскими достоинствами, которые очень высоко 
ценят женщины. Мария выла и стонала под ним, она искусала ему шею и плечи. 
Потом, обессилев, упала, раскинув руки, словно потеряла сознание. А придя в 
себя, накинулась на Василия с новой яростью. И Василий не пасовал, он опять 
доводил ее до исступления, она рычала и кусалась как помешанная. 
 Когда оба, вконец обессилевшие, они обменивались вялыми поцелуями, Мэри вдруг 
поглядела на Василия очень трезвыми глазами и четко сказала: 
 — Ну, все, теперь я погибла… 
 — Ты о чем? — спросил Ромашкин. 
 — О тебе, Васенька. Теперь я без тебя жить не смогу. 
 Усталый, опустошенный Ромашкин думал о своем: «Вот как повернулась жизнь. 
Неплохое задание мне поручено выполнять. Это не в нейтралке лежать у колючей 
проволоки. В такой постели, с такой женщиной, еще и деньги дают! Побольше бы 
таких заданий!» 
 При очередном докладе майору Савельеву Ромашкин изложил все события, опуская 
сексуальные подробности и ощущения. Савельев понимающе улыбался: 
 — Ну, молодец. Наколол бабочку. Теперь она почти наша. Она в тебя основательно 
втюрилась. «Без тебя, говорит, жить не смогу». Значит, будет искать возможность 
удержать тебя при себе. Разойтись с мужем и выйти за тебя замуж — исключено. 
Она это понимает. А как же не потерять тебя? Вот тут мы и попытаемся заставить 
ее платить за любовь. Да еще десяточек компрометирующих фотографий сделаем. 
 От этих слов Василию стало не по себе — значит, будут скрытой камерой 
фотографировать то, чем он занимается с Мэри в постели? А может быть, уже и 
сфотографировали. 
 Если раньше он шел на встречи с Марией с радостью, то теперь, представляя, как 
за ним наблюдают и снимают, совершенно утратил предвкушение удовольствия и даже 
сетовал — не такие уж приятные оказываются задания в мирные дни. «Когда ползешь 
в расположение немцев, преодолеваешь страх, а тут надо подавить в себе чувство 
порядочности. На фронте жизнь за жизнь, смерть за смерть. А здесь какое-то 
ощущение гадливости. Я не чувствую Марию врагом, она мне пока не причинила 
ничего плохого. А я пользуюсь ее любовью ко мне совсем не с добрыми намерениями.
 Но и она подступала ко мне тоже с враждебными намерениями, хотела завербовать. 
Значит, мы друг друга стоим, оба разведчики, просто я ее переиграл. И переиграл 
ли, еще не известно, чем все это кончится». В спальне Василий украдкой 
огляделся: где же тут хитрый глазок, через который их снимают? И как удалось 
установить эту тайную аппаратуру? Впрочем, хвосты ходили за ним и Мэри 
постоянно, они пришли и к этой квартире. Ну, а дальнейшее дело техники. Василий 
сам изучал в школе подобные приспособления. 
 А игра, между тем, все осложнялась. Только на этот раз не по официальной линии,
 не по указаниям начальства, а совсем с иной, очень непредвиденной стороны. 
 Случилось это так. Ромашкин вошел в метро с улицы, где в этот день был очень 
сильный мороз. Люди побыстрее забегали и теплый вестибюль, брови их были 
покрыты инеем. На эскалаторе, когда Ромашкин спускался вниз, к нему вдруг 
обратилась девушка, стоявшая рядом. 
 — Ой, у вас ухо побелело! Надо потереть, — и тут же принялась тереть ему ухо 
своей шерстяной рукавичкой. Они шагнули с эскалатора вместе, отошли в сторону, 
девушка продолжала заботливо тереть его ухо. 
 И тут произошло невероятное. Ромашкин разглядел белое, приятное лицо девушки, 
оно было необычайной чистоты и свежести. О таких говорят: кровь с молоком. А 
заглянув в серые лучистые глаза, которые были от него на очень близком 
расстоянии, Ромашкин увидел в них тот самый омут, в котором мужчины гибнут с 
первого взгляда. Незнакомка была такой необыкновенной, неземной, сказочной 
красоты, что Ромашкин почувствовал — то ли гибель свою в омуте серых глаз, то 
ли воскресение, с которого начнется совсем новая, иная жизнь. 
 Девушка, видно, заметила: с капитаном происходит что-то неладное: 
 — Вам больно? 
 — Как вас зовут? — пролепетал Ромашкин. 
 — Анна. 
 Она именно так к сказала емко и гордо — Анна. И действительно: она была не 
Анечкой, не Аннушкой, она была Анной, русской румяной красавицей из сказки или 
даже с яркого лубка — такой она была величественной и сияющей. 
 — Вы спасли мне жизнь. — сказал Ромашкин. 
 — Ну что вы, я спасла вам ухо. 
 — Мы не можем с вами просто так разойтись. Меня зовут Василий. Анна, я умоляю, 
дайте мне свой телефон. Мы с вами встретились не случайно. Это судьба.
 — Пожалуйста, запишите мой телефон, только побыстрее, я опаздываю на лекции. 
 — Где вы учитесь? — спросил, записывая номер телефона, Ромашкин. 
 — В медицинском. Я побежала. Звоните. 
 И все, с этого момента жизнь Василия осветилась теплым светом Аниных глаз, ее 
румяное белое лицо стояло перед глазами постоянно. На лекциях, семинарских 
занятиях Василий уносился в каких-то бесплотных мечтах неизвестно о чем, он 
хотел только одного — видеть Анну, смотреть на нее, утопать в ее лучистых серых 
глазах. 
 Вот тут и возникли необыкновенные трудности, о которых прежде даже подумать не 
мог Василий. Трудности были страшнее пыток, в которые мог угодить разведчик. 
Оказывается, пытки моральные, нравственные тяжелее, чем физические боли. 
 Ромашкин встретился с Анной на следующий же день. Он не мог ждать, он не мог 
теперь жить без нее. И после каждой, даже короткой, ни к чему не обязывающей 
встречи Василий понимал — любовь полыхает в нем все сильнее, он полюбил впервые