Особенно это относилось к первой. Он спросил у Кента, действительно ли 
московский Центр завел обычай поздравлять нас по случаю дня Красной Армии. Кент,
 смекнувший, что я тем или иным способом предупредил Москву, явно искал случая 
както искупить свою вину. Он ответил, что да, действительно, таков обычай. В 
тот период Кент проявлял еще и другие признаки доброй воли. Я заметил, что от 
немцев он старается быть на определенном удалении. Этой тактики он 
придерживался вплоть до момента моего исчезновения.
     На Гиринга произвело большое впечатление известие о представлении меня к 
правительственной награде. Такое проявление доверия Центра ко мне, рассуждал он,
 — отличное предзнаменование. Оно укрепляло его позиции в глазах Берлина. 
Теперь там не могли не признать, что он и в самом деле совершенно прав, 
подчеркивая важность моего участия в «Большой игре». С гораздо большей 
сдержанностью он отнесся ко второй радиограмме: я предложил прервать контакты с 
коммунистической партией на месяц. Директор же указал мне прекратить их 
окончательно!
     Зная замысел Гиринга (при посредничестве Жюльетты добраться до самого Жака 
Дюкло и подпольного руководства ФКП, что, с точки зрения шпика, — а он 
оставался им непрерывно — представлялось совершенно правильной стратегией), я 
сразу понял, насколько он огорчен такой неудачей. Этот ярый антикоммунист видел,
 как на его глазах провалился серьезный шанс нанести сильный удар по ФКП и, 
быть может, даже арестовать Жака Дюкло. Ему конечно же было нелегко утешиться. 
Поэтому я решил успокоить его какиминибудь аргументами…
     — В конце концов, — сказал я ему, — на месте Директора вы поступили бы 
точно так же, то есть отдали бы такой же приказ. Связи с коммунистической 
партией были запрещены с самого начала, и только наша острая нехватка в 
радиопередатчиках вынудила нас отступить от этого правила. Теперь, когда связь 
с Центром установлена и мы можем сколько угодно обмениваться с ним 
радиограммами, зачем нам, повашему, прибегать к каналу ФКП?..
     Через несколько дней была получена новая радиограмма от Директора, в ней 
содержались инструкции о возможно большем расширении сети наших 
радиопередатчиков и закреплении за каждым из них новых задач, строго 
ограниченных чисто военной информацией. Одновременно Директор спрашивал, что 
случилось с фирмами «Симэкс» и «Симэкско». Гиринг решил ответить Москве, что 
оба предприятия оказались под контролем гестапо, но связанные с этим аресты не 
затронули «Красный оркестр». Таким образом, теперь начальник зондеркоманды 
располагал всеми средствами, чтобы как угодно расправляться с главными 
сотрудниками обеих фирм, сохраняя при этом возможность продолжать «играть» с 
Москвой. Поэтому судьба товарищей из «Симэкс», арестованных гестапо, рисовалась 
нам в самых мрачных красках. Редер, этот обагренный кровью председатель 
военного трибунала, прибыл в Париж в марте 1943 года и организовал там от 
начала и до конца инсценированный процесс, по сути, предумышленное избиение 
людей. «Судьи» не имели решительно никаких скольконибудь веских доказательств 
принадлежности обвиняемых к нашей сети, однако они приговорили к смерти 
Альфреда Корбена, Робера Брейера, Сюзанну Куант, Кете Фелькнер и ее друга 
Подсиальдо. Келлеру дали тюремный срок. Что касается Робера Брейера, то он был 
просто одним из владельцев акций «Симэкс» и ничего общего с нашей группой не 
имел. Этого человека простонапросто убили. Лео Гроссфогелю и мне 
посчастливилось спасти Людвига Кайнца, инженера парижского отделения 
«организации Тодта»: в ходе следствия мы неоднократно выступали с энергичными 
заявлениями в его защиту. Прошло немало лет после войны, и мы узнали, что в 
тюрьме Плетцензее в Берлине в один и тот же день вместе с руководителями 
берлинской группы были обезглавлены Альфред Корбен, Робер Брейер, Гриотто, Кете 
Фелькнер, Сюзанна Куант, Подсиальдо и Назарен Драйи. Это произошло 28 июля 1943 
года.
     Гиринг обменялся с Центром первыми радиограммами уже после того, как мне 
удалось предупредить Москву о состоянии нашей сети… Теперь зондеркоманда 
приступила вплотную к своему широкомасштабному плану дезинформации. 
Предпринималось все возможное, чтобы сохранить в тайне аресты членов «Красного 
оркестра» (в частности, Гроссфогеля, Каца, Максимовича, Робинсона, Ефремова и 
Кента). Меня самого перевели с улицы де Соссэ (где мой статус «особого 
заключенного» постепенно становился общеизвестным) на новую квартиру в Нейи. 
Мне пришлось подчиниться правилу, согласно которому любой заключенный в конце 
концов должен привыкнуть к камере. Находясь в ней, можно сказать в «самом 
сердце» гестапо, я все ж сумел написать свое донесение. Гиринг и его друзья в 
своих радиограммах могли рассказывать все, что им взбредет в голову, ради 
достижения своей довольно туманной цели — «сепаратного мира», пускать в ход 
всякие стародавние приемы и рецепты, дезинформировать, врать напропалую — 
короче делать все, что подсказывало им извращенное воображение шпиков и 
провокаторов. Но это уже не имело значения — там, в Москве, знали что к чему!
     В Нейи, на углу бульвара Виктор Гюго и улицы де Рувре, Бемельбург, 
начальник парижского гестапо, завладел особняком для содержания в нем особенно 
ценных заключенных. С десятью комнатами, фасадом, украшенным белыми колоннами и 
широкой полосой газона, овощными грядками на заднем дворике, этот особняк не 
был лишен приятности и изящества. Чугунная ограда, окаймлявшая владение, и 
буйно распустившаяся зелень скрывали от глаз прохожих довольно знаменитых 
заключенных. Бемельбург и его сотрудники — нацисты до мозга костей, чья 
спесивость вошла в поговорку, с нескрываемым тщеславным удовольствием принимали 
здесь таких «гостей», как, например, Альбер Лебрен, последний президент Третьей 
республики, АндреФрансуа Пенсе, бывший посол Франции в Берлине, полковник де 
Ля Рок, вождь организации «Огненных крестов»91 и PSF, Ларго Кабальеро, бывший