поручения, но после того, как он побывал в руках наших людей, я очень 
сомневаюсь в его искренности. Он может сыграть с нами злую шутху… Разве можно 
быть уверенным в человеке, с которым так жестоко обошлись. Не сделает ли он 
противоположное тому, что от него ожидают?
     В сущности, это рассуждение звучало логично. Я попытался успокоить его:
     — Всетаки Кац не предает свою мечту. Он всем сердцем желает сепаратного 
мира, и только это определит его поведение…
     Но Гиринг настаивал на своих оговорках; он предложил Гилелю ознакомиться и 
расписаться под предупреждением о том, что если он сбежит или попытается 
предупредить Жюльетту, то его жена, дети и я будут расстреляны.
     Гилель совершенно спокойно подписался.
     За несколько дней до посещения Кацем кондитерской Жакена, близ площади 
Шатле, офицеры зондеркоманды всполошились. Райзер развертывал понастоящему 
крупную операцию: весь квартал оцепили подразделения гестаповцев, рассаженных 
по черным «ситроенам». Они притаились в прилегающих улицах, готовые в любой 
момент действовать.
     Все шло, как по маслу: Гилель в сопровождении Берга вошел в кондитерскую и 
вскоре вышел оттуда с пакетом сладостей (или, по крайней мере, с тем, что в 
условиях оккупации так называлось). Как мы сговорились, он сообщил Гирингу: в 
следующую субботу состоится вторая встреча. Гиринга это вполне устраивало, он 
решил, что в следующий раз Кац передаст для Центра радиограмму чисто 
успокоительного свойства, что все идет к лучшему в этом лучшем из миров, наша 
группа цела и невредима и мы можем продолжать работать в том же духе.
     Я сумел убедить Гиринга в целесообразности предложить моему Директору 
прекратить на месяц всякую связь, ибо, пояснил я, если бы находился на свободе, 
то как раз именно это и предложил Центру. Такая дополнительная отсрочка давала 
нам преимущество: перед мадам Жюльеттой открывалась возможность скрыться (при 
встрече я бы ее соответственно проинструктировал). В общем мои шансы на этот 
неожиданный контакт с ней казались реальными, если, конечно, Кац, вернувшись 
после второго визита, скажет, что текст донесения обязательно должен быть 
доставлен и вручен мною лично и что это conditio sine qua non80.
     Надо было подготовить доклад. В нормальных условиях такая работа 
потребовала бы нескольких часов, но в теперешней ситуации мне пришлось затеять 
с моими охранниками нечто вроде игры в прятки. Эта игра не допускала никакой 
импровизации, никаких промахов. Я не мог работать над докладом днем, и не изза 
стороживших меня эсэсовцев — те привыкли видеть меня за занятиями по немецкому 
языку, а изза Берга, который мог нагрянуть в любую секунду и чье любопытство 
было необходимо усыпить. Так что оставалось только ночное время. Свет горел 
непрерывно: я страдал от бессонницы и получил разрешение читать. Лучше всего 
было работать от двух до трех, когда охранники спали, облокотившись о стол… 
Инструкция обязывала их периодически вставать и поглядывать на меня через 
решетку, но в действительности они это предписание не соблюдали. В случае 
необходимости я мог бы быстренько сунуть листки под одеяло. Свой доклад я писал 
на полосках бумаги, вырезаемых из газет, крохотными буквами, пользуясь некоей 
смесью идиш, иврита и польского. Если бы меня всетаки разоблачили, то время, 
необходимое для расшифровки подобного ребуса, дало бы мне известную отсрочку.
     Чтобы убедить Центр, я должен был восстановить хронологически все события 
с 13 декабря 1941 года. Я составил подробный перечень арестов с точным 
указанием дат, мест и обстоятельств. Я рассказал все, что знал о поведении 
членов нашей сети после их ареста. Затем перечислил все рации, попавшие в руки 
врага, перехваченные и расшифрованные радиограммы, раскрытые шифры. Как можно 
более подробно объяснил суть «Большой игры», ее политические и военные цели, 
применяемые в ней средства. Наконец следовал список всех лиц, находившихся под 
угрозой ареста.
     Во второй части сообщения я предлагал два варианта возможной реакции 
Центра.
     Вариант первый: Центр считает полезным продолжить «Большую игру» и взять 
инициативу в свои руки. В этом случае 23 февраля 1943 года Директор посылает 
поздравительную радиограмму по случаю годовщины Красной Армии и моего дня 
рождения.
     Вариант второй: Центр не находит нужным продолжать «Большую игру». Тогда в 
течение месяца или двух он посылает мне радиограммы, чтобы не насторожить 
противника резкой реакцией на мое сообщение.
     Кроме того, я написал личное письмо Жаку Дюкло, в котором описал сложность 
и тяжесть положения. Я просил его проследить лично, чтобы мой доклад попал 
непосредственно к Димитрову, а тот в свою очередь передал бы его руководству 
ВКП(б). Одновременно я послал ему список двадцати лиц, чья безопасность должна 
быть обеспечена немедленно. Первыми в этом перечне я назвал Фернана Пориоля и 
Жюльетту.
     Тем временем зондеркоманда готовила вторую встречу Каца с Жюльеттой. 
Гиринг не знал, на каком языке написать донесение Центру и каким шифром 
закодировать его. Кент сказал ему, что донесения, предназначенные для 
коммунистической партии, мы зашифровывали специальным кодом. Я категорически 
опроверг это. Наконец Гиринг решил использовать шифр Кента и написать текст 
радиограммы порусски.
     Это было еще одним сигналом, настораживающим Центр: мои донесения всегда 
составлялись понемецки. Написанные симпатическими чернилами, они 
зашифровывались по коду коммунистической партии.
     Вторая встреча была подготовлена в полном соответствии с принятыми 
правилами режиссуры: оцепление, наблюдение. Гиринг был убежден, что Жюльетта