— Неважно,стригут всех, а будешь сопротивляться, выстригу крест на голове!
     Надзиратели в Лефортово куда более неумолимы, нежели на Лубянке. 
Заключенный не знал ни минуты покоя. То и дело они открывали смотровой глазок и 
в течение часа раз по десять под самыми различными предлогами входили в камеру: 
«Вы слишком много расхаживаете, вы слишком долго сидите, вы недостаточно много 
двигаетесь и т. д.» И хотя мне казалось, что я уже знаком с рекордом скверного 
питания, однако кормежка здесь была еще хуже, чем на Лубянке.
     Каждый вечер около десяти часов в тюрьме начиналась весьма оживленная 
ночная жизнь: непрерывное хлопание дверьми, звуки шагов тех, кого вели на 
допрос… Через несколько дней дошла очередь и до меня…
     Допрашивающий меня капитан задавал мне странные вопросы:
     — Не угодно ли вам объяснить мне, как это вы, польский подданный, вообще 
сумели попасть в Советский Союз? Кто вам помог?
     Я называю несколько имен старых большевиков: Юлиан Мархлевский, Будзинский,
 Фрумкина…115
     — Вся эта сволочь разоблачена, все они — контрреволюционеры, вам об этом 
говорили?
     — Что ж, скажу вам прямо, что горжусь своей принадлежностью к этой 
«сволочи»!
     Он замирает и словно превращается в айсберг.
     — Жаль, что вы покинули СССР, иначе ваша судьба была бы уже давно решена, 
и сегодня мне не пришлось бы терять с вами время!
     И снова старая шарманка:
     — Расскажите о ваших преступлениях против Советского Союза…
     В течение всей серии этих допросов мне не задали буквально ни одного 
вопроса о моей работе во время войны. Равным образом ни разу не спросили про 
«Красный оркестр». Постепенно у меня сложилось представление, что я сижу в 
тюрьме единственно потому, что принадлежал к этой «банде» старых коммунистов, 
уничтоженных еще до войны. А то, что я еще жил, было «противу правила, и мои 
следователи хотели „исправить“ эту ошибку.
     Однажды ночью, точнее, около четырех часов утра, когда я только вернулся 
после допроса к себе, дверь камеры отворилась и в нее вошли два надзирателя с 
носилками, на которых лежало безжизненное тело какогото мужчины. Они сбросили 
израненного человека на вторую, до сих пор незанятую койку и, не сказав ни 
слова, удалились. Я подошел и промыл смоченным полотенцем распухшее лицо с 
многочисленными следами побоев. Человек хрипит и переворачивается на живот. Это 
офицер Красной Армии, которого подвергли «усиленному» допросу. Позже поутру 
надзиратели переносят его в другую камеру.
     Вечером меня снова вызывают на допрос, его ведет полковник. Первый вопрос 
сопровождается ухмылкой удовлетворения:
     — Что скажете насчет того, что увидели сегодня утром?
     — Вы говорите о человеке, которого в весьма плачевном состоянии внесли в 
мою камеру?
     — Конечно. Мы хотели вам показать, что можно сделать и с вами.
     — Господин полковник, торжественно заявляю вам, что, если ктонибудь из 
вас дотронется до меня хотя бы пальцем, вы никогда больше не услышите звука 
моего голоса. Если я подвергнусь столь недостойному обращению, то буду 
рассматривать вас как врагов Советского Союза и вести себя соответственно с 
этим убеждением, даже если мне придется расстаться при этом с жизнью!
     Изумленный моим тоном, полковник с минуту разглядывает меня, затем 
начинает бушевать. Я вновь наслаждаюсь злобной тирадой, обогащающей мое знание 
русского словаря. Наконец он выходит, грохнув дверью.
     Успокоившись, мой следователь призывает меня быть благоразумным и не 
провоцировать его. Но подобные увещевания мне ни к чему:
     — Я не вижу в вас представителя Советской власти, — говорю я. — Есть у 
меня надежда, да, впрочем, и силы пережить вас, пусть хотя бы на 
одинединственный день. Что же до тех членов «банды», о которых вы недавно 
говорили и которых вы убили — здесь или гдето еще, то не стройте себе никаких 
иллюзий: вас постигнет точно такая же судьба.
     — Почему вы меня оскорбляете? — возмущается капитан. — Я только лишь 
исполняю свой долг…
     — Ваш долг? Вы, видно, считаете меня очень наивным и полагаете, будто я не 
знаю, что произошло после смерти Кирова? Здесь самая настоящая «чертова 
мельница», но не забывайте, что в этой «чертовой мельнице» было перемолото 
великое множество вам подобных, точно так же, как и тех, кто оказались их 
жертвами!
     Он молчит. Вспышка гнева принесла мне какоето облегчение. Прежде чем 
покинуть комнату, добавляю:
     — Вы можете еще несколько лет говорить мне: «Признайтесь в своих 
преступлениях против Советского Союза!» Всегда вы будете слышать только один и 
тот же ответ: «Никаких преступлений против Советского Союза я не совершал!»
     То была моя последняя встреча с этим следователем. Несколько недель подряд 
я провел в своей камере, как говорится, одинодинешенек. Однажды вечером дверь 
открывается… Сценарий остается неизменным:
     — Забирайте вещи и следуйте за мной.
     Снова переезд? Куда? К моему большому удивлению, я снова попадаю на 
Лубянку и не без некоторого удовольствия вновь водворяюсь в моей прежней 
камере: там я чувствую себя почти как дома. Две недели меня оставляют в покое, 
а потом, както около десяти вечера, меня вновь вызывают на допрос. Мое дело 
поручено новому следователю — полковнику.