довести меня до полного изнеможения… Каждую ночь начинается сызнова одна и та 
же своеобразная «игра»:
     — Расскажите о своих преступлениях против Советского Союза, — повторяет 
следователь.
     И, словно автомат, я отвечаю ему:
     — Никаких преступлений против Советского Союза я не совершал!
     Следующая стадия: капитан притворяется, будто совершенно не интересуется 
мною; он читает газеты и время от времени, словно молитву, не поднимая на меня 
глаз, повторяет свой вопрос. Я механически отвечаю:
     — Никаких преступлений…
     Промежутки между вопросами возрастают. Уходит время… Я молчу и привыкаю, 
не шелохнувшись, просиживать по семи часов на маленьком табурете.
     Когда забрезжит рассвет, меня отводят обратно в камеру. Через несколько 
минут раздается голос надзирателя, шагающего от одной двери к другой:
     — Встать!
     Я еще не ложился, а новый день уже начался. Они хотят доконать меня. Надо 
ходить, надо выдержать, выдержать, выстоять…
     На вторую или третью неделю после начала «допроса» мне дают поспать каждую 
седьмую ночь. Я замертво валюсь на койку, а наутро все начинается сначала.
     Однажды вечером — уже идет четвертая неделя — в комнату допросов входит 
невысокий коренастый мужчина с болезненножелтоватым цветом лица. Он в сильном 
раздражении. Это полковник, начальник следственного отдела, известный по всей 
Лубянке своей жестокостью и садизмом. Ему действительно доставляет удовольствие 
собственноручно избивать заключенных. Не переводя дыхания, он спрашивает 
капитана:
     — Каких вы добились результатов?
     — Никаких. Он упорно отрицает свои преступления и еще не начал давать 
показания…
     Полковник поворачивается ко мне и разражается тирадой, длящейся по крайней 
мере полчаса. Это сплошной поток бранных слов, угроз и всевозможных оскорблений,
 время от времени прерываемых какимито осмысленными словами обиходного языка. 
Если хочешь оскорбить когонибудь порусски, то обычно начинаешь с матери. Как 
опытный специалист, полковник упоминает три или четыре поколения ее предков.
     Поначалу его «эрудиция» производит на меня огромное впечатление, но 
впоследствии я узнаю, что он, словно пономарь, бубнит заранее подготовленную и 
тщательно затверженную «молитву», входящую в состав основных знаний 
офицераследователя.
     Я молчу и ни на что не реагирую. Заметив, что расходует свой пыл впустую, 
он прерывает самого себя и грозит мне:
     — Твоей курортной жизни на Лубянке пришел конец! Уж я какнибудь найду 
средства и способы заставить тебя заговорить. Ты у меня как миленький 
признаешься в своих преступлениях.
     В следующие ночи меня не вызывали.
     
3. ЛЕФОРТОВО
     
     Вот уже месяц с лишним как я живу на Лубянке… Однажды вечером входит 
надзиратель и, как обычно, рявкает:
     — Следовать за мной!
     Я намереваюсь тут же выполнить это приказание, но он добавляет:
     — С вещами!
     Значит, мне снова предстоит «смена квартиры»! Несколькими движениями рук 
собираю свое барахлишко. Под усиленным конвоем покидаю тюрьму. У подъезда стоит 
хорошо знакомый москвичам «черный ворон». Это небольшой грузовик, внешне ничем 
не отличающийся от машин, на которых развозят продовольствие. С обоих боков 
крытого кузова написано: «Мясо, хлеб, рыба». Внутри «черный ворон» приспособлен 
для транспортировки «товаров» иного свойства. Небольшие боксы устроены так, 
чтобы пассажиры не могли разговаривать между собой. Меня вталкивают в машину. 
Поездка длится около получаса.
     Мы прибываем в тюрьму Лефортово, известную во всем Советском Союзе. Здание 
напоминает мне старинную крепость СенЖан д'Акр на Средиземноморском побережье 
Палестины. В Лефортовской военной тюрьме, построенной еще в царские времена, 
царила настолько жестокая дисциплина, что заключенные покидали ее инвалидами. 
После Октябрьской революции тюрьму закрыли, но в 1937 году Сталин распорядился 
задействовать ее вновь, чтобы поместить туда Тухачевского и его коллег. Изнутри 
тюрьма напоминает цирк: три этажа круговых галерей, вдоль которых располагаются 
камеры. В середине — большой, пустынный плац, откуда можно наблюдать за всеми 
этажами.
     Снова тщательный обыск. Это откровенно абсурдно — ведь меня просто 
перевели из одной тюрьмы в другую. Однако этот самоочевидный факт выше 
понимания тюремной администрации. Всю мою одежду погружают в дезинфекционную 
ванну, откуда она возвращается ко мне в виде бесформенного тряпья. Меня 
приводят в камеруодиночку; ноздреватая поверхность стен покрыта каплями, и 
вскоре я замечаю, что влага пропитала все мои вещи. Зато в камере есть элемент 
«роскоши»: сток умывальника соединен трубой с унитазом. Но умывальник засорен, 
и черпать воду приходится миской для еды.
     Назавтра после моего прибытия в камеру является парикмахер. Он бреет меня, 
потом берется за ножницы.
     — А теперь я тебя постригу.
     — Но ведь я еще не осужден.