Я выполняю указание, но уснуть никак не могу. Каждые три минуты 
открывается смотровой глазок и в нем появляется бдительное око надзирателя. Мои 
открытые глаза тревожат его. Он стоит, не шелохнувшись, и наблюдает. В эту ночь 
я усваиваю свой первый урок: «Если не спишь, все равно держи глаза закрытыми, 
так будет спокойнее»…
     Вот и утро. Через «кормушку» чьято рука протягивает мне завтрак: стакан с 
черноватой жидкостью, которая, пока ты не пригубил ее, напоминает кофе, немного 
сахару и ломоть хлеба. Голос за дверью предупреждает:
     — Хлеб на весь день.
     Я набираю в рот кофе, но проглотить его не могу. Откусываю хлеб, мягкий и 
вязкий, как пластилин. Но мне все безразлично, я как бы воспарил над всем этим. 
Мой сосед — офицер — просыпается, говорит «с добрым утром» и умолкает.
     Проходят четверо суток. Никто ко мне не является.
     На пятое утро, при смене надзирателей, старшина спрашивает меня:
     — У вас есть жалобы?
     — Да, — говорю я и пытаюсь придать своему голосу энергичное звучание, — я 
хотел бы увидеть когонибудь из тюремной администрации!
     Через час в камеру приходит капитан:
     — В чем дело?
     — Мне необходимо немедленно переговорить с руководством министерства по 
крайне важному делу, которое не касается меня непосредственно!
     Прожито еще двое суток. За мной приходит офицер и предлагает следовать за 
ним. Мы идем по длинным коридорам до маленькой комнатки, где какаято женщина 
выписывает пропуск находящемуся здесь офицеру. Возникает другой офицер, 
подписывает бумажку — ох уж эта бюрократия! — и ведет меня по новому, 
прямотаки нескончаемому, выложенному ковровой дорожкой коридору. Мы 
поднимаемся на лифте. Офицер распахивает передо мной дверь; впускает меня в 
большую комнату. На полу — огромный ковер, на стене портрет «отца». Его взгляд 
серьезен, усы выразительны — «oh» бдит. За широким письменным столом восседает 
довольно еще молодой человек в штатском. Его роскошный галстук сразу привлекает 
к себе взгляд. Он встает изза стола, идет мне навстречу и говорит с южным 
акцентом:
     — Так вот вы какой! Вы — член крупной организации разведывательной службы, 
созданной контрреволюционной кликой Берзина и его приспешников?
     Когда он произносит эти последние слова, его рот искажается гримасой 
ненависти. Я не отвечаю.
     — Вам известно, где вы находитесь?
     — Если бы здесь не было так шикарно, я мог бы подумать, что мы в 
какомнибудь логове фашистских разбойников!
     Мой ответ злит его. Жестом он предлагает мне подойти к широкой остекленной 
стене, указывает большим пальцем на тюрьму и спрашивает:
     — Знаете ли вы, что там такое?
     — Предполагаю…
     — Почему вы дали этой клике предателей завлечь вас на работу за границей?
     — Простите, не знаю, как к вам обращаться.
     — Генерал.
     — Товарищ генерал, — сказал я. — Я не работал ни на какую клику. Во время 
войны руководил подпольной организацией разведывательной службы Красной Армии и 
горжусь тем, что сделал.
     Он сменил тему и спросил:
     — Почему вы пожелали переговорить с кемнибудь из министерства?
     — После моего прибытия в Москву я изложил некоторые свои предложения двум 
полковникам разведслужбы, ответа не получил. Речь идет не обо мне, а о том, 
чтобы спасти жизнь некоторых подпольных борцов. Прошу связать меня с одним из 
руководителей Центра, чтобы предпринять эту акцию.
     — Будет сделано. На данный момент это все?.. Тот же путь в обратном 
направлении до передней, отделяющей тюрьму от министерства… Снова бумажки, 
снова подписи, и вот я опять в своей камере.
     Через два дня за мной снова приходят и отводят в помещение, где меня 
ожидают двое в штатском. Принадлежат ли они к армейской разведке или к 
«Смершу»114? Во всяком случае, о моих делах они информированы точно.
     — Поговорим о вашем плане. О спасении людей, которых вы назвали, не может 
быть и речи. Большая их часть не относится к военным кадрам разведывательной 
службы.
     Я сжимаю кулаки, чтобы не закричать.
     — Но разве члены «Красного оркестра» не были кадровыми военными? Разве вам 
безразлична их жизнь после всего, что они сделали для победы?
     — Нас интересует лишь одно: доставить в Москву Паннвица и Сукулова (Кента).
 Если у вас есть конкретные предложения, мы их используем.
     — Хорошо, — сказал я. — Через два или три дня я представлю план действий.
     Через несколько дней мы встречаемся вновь. Я спрашиваю:
     — Есть у вас радиосвязь с Паннвицем? Если нет, то могли бы вы быстро 
установить ее?
     — Время от времени мы поддерживаем контакт. Мы можем установить с ним 
связь…
     Я опять участник операции, и мне удается забыть, где я. Както сразу 
перестаю чувствовать себя в роли заключенного. Предлагаю своим обоим 
собеседникам следующий план:
     — До моего побега в сентябре 1943 года Паннвиц и его начальство были 
убеждены, что Центр не разгадал смысла радиоигры. Они боялись, что сразу после