любимую Польшу — вот уж поистине абсурдные, ни с чем не соразмерные и 
непростительные притязания… Я заметил, что мы почти не притронулись к 
аппетитным блюдам, украшавшим стол…
     Прошла еще одна спокойная ночь. На другой день я стал готовить себя к 
худшему. «Будь что будет!» — сказал я себе.
     Вскоре ко мне явился незнакомый полковник, и я едва не выпалил: «Входите! 
Я вас ожидал…»
     — Вам нужно переменить квартиру, — проговорил он.
     Я прикусил язык, чтобы не спросить у него, отапливается ли моя новая 
квартира и толстые ли там решетки на окнах. Собрав свои вещички, я последовал 
за ним. Мы сели в машину и поехали, не сказав друг другу ни слова. Уже стемнело,
 но я достаточно хорошо знал Москву, чтобы определить направление, в котором мы 
следовали… Мы въехали на площадь Дзержинского, и мои последние сомнения — если 
они еще оставались — рассеялись: ибо именно на этой площади и возвышается 
небезызвестное здание «Лубянки»…
     За нами сомкнулись массивные створки дверей первого подъезда, и мы 
очутились перед второй, пока еще закрытой дверью. Мой полковник, не отходивший 
от меня ни на шаг и попрежнему молчаливый, нажал на кнопку звонка и сквозь 
прорезь в двери обменялся с кемто несколькими словами. Дверь отворилась, и мы 
вошли в приемную этого благородного учреждения. Полковник достал какуюто 
бумажку из кармана и предъявил ее дежурному офицеру. Тот сразу подписал ее. 
Затем полковник повернулся ко мне. К моему изумлению, он простился со мною 
долгим, сердечным рукопожатием. Несколько секунд он оставался недвижимым. В его 
глазах блестели слезы (могу подтвердить это под присягой). Наконец он удалился.
     Я огляделся. Вдруг мне почудилось, будто я нахожусь в самом центре 
какогото огромного, туманного облака. Но сознание реально происходящего быстро 
возобладало и ошеломило: я был заключенным. Я был арестантом на Лубянке!
     
2. ЛУБЯНКА
     
     Это название стало знаменитым. Во всем мире слово «Лубянка» являлось 
символом террора НКВД. В самом сердце Москвы стоит здание, где разместилось 
Министерство государственной безопасности. В его середине была устроена тюрьма, 
предназначенная для нескольких сотен «избранных гостей». По длинным коридорам 
можно было, не выходя на улицу, прямо из министерства пройти в камеры. Таким 
образом, остаешься «среди своих»…
     Я в зале ожидания. По обе стороны открываются небольшие боксы. Их около 
десяти. Меня вводят в один из них. Стол да стул — вот и вся мебель. Дверь за 
моей спиной захлопывается.
     Внезапно меня одолевает прилив какойто небывалой усталости, и я опускаюсь 
на стул. Я инертен, беспомощен, неспособен реагировать на чтолибо. Такое 
впечатление, будто мой мозг испаряется, больше не функционирует, ничего не 
регистрирует. Дотрагиваюсь до головы, ощупываю руки. Да, это я, это в самом 
деле я — заключенный на Лубянке.
     Звук открывающейся двери вырывает меня из этого полубессознательного 
состояния. Я слышу голос:
     — Почему не раздеваетесь?
     Я понимаю, что офицер в белом халате обращается ко мне, и отвечаю:
     — А почему я должен раздеваться, я не вижу кровати.
     — Раздевайтесь и не задавайте вопросов.
     Я подчиняюсь и совершенно голый жду.
     Дверь снова открывается, и ко мне входят двое мужчин, тоже в белых халатах.
 На протяжении часа они с чрезвычайной тщательностью осматривают мою одежду и 
складывают в кучу содержимое моих карманов. Наконец они покончили с этим, и 
один из них негромко командует:
     — Встать!
     Он начинает обследовать меня с головы до пят. Будь у него еще и стетоскоп, 
я подумал бы, что подвергаюсь осмотру врача. Он проверяет мои волосы, уши, 
заставляет открыть рот, высунуть язык. Подробно ощупывает меня, приказывает 
поднять руки.
     — Приподнимите пенис. Выше!
     — Повернитесь! (Я подчиняюсь.) Возьмите свои ягодицы в руки и раздвиньте 
их. Шире, шире…
     Он наклоняется к моему заду. Я взбешен.
     — Вы потеряли там чтонибудь? — невольно вырывается у меня.
     — Не провоцируйте меня, иначе будете потом раскаиваться. Теперь можете 
снова одеться.
     Он рыщет в моем чемодане и извлекает из него килограмм непрожаренного кофе,
 который я купил в Тегеране…
     — Что это?
     — Ячмень…
     С удовлетворением отмечаю, что он кладет кофе к остальным вещам, которые в 
тюрьмах обычно разрешают держать в камерах. Затем составляет опись оставшихся у 
него предметов: галстук, шнурки от ботинок, подтяжки и т. д. Я подписываю целую 
кучу бумажного хлама. Входит лейтенант, со своей стороны подписывает квитанцию 
о «приемке» и приказывает мне следовать за ним. Долго мы идем по пустынным 
коридорам. Он открывает какуюто дверь.
     Я вхожу в камеру, где стоят две койки. На одной спит мужчина, лежащий 
лицом к стенке. Его руки вытянуты на одеяле.
     — Вот ваша койка. Раздевайтесь и ложитесь!