преступника с моей фотографией106, над которой красовалась надпись: «Сбежал 
очень опасный шпион».
     Это было не так уж мало… Паннвиц, несомненно, решил сделать крутой поворот 
в своей стратегии борьбы против меня.
     Мы с Алексом попытались понять — что же всетаки побудило шефа 
зондеркоманды, как говорят французы, «перебросить ружье с плеча на плечо», то 
есть перестроиться на ходу. Мы констатировали, что до этого момента Паннвиц и 
его подручные сохраняли за собой исключительное право охотиться за мной, не 
прибегая к помощи французской полиции и оккупационной армии. Паннвиц не 
сомневался, что после побега я никак не мог связаться с Центром, и поэтому 
старался дискредитировать меня в глазах последнего. Мы получили доказательство 
подобного намерения, узнав, что Кенту приказали послать Директору радиограмму о 
моем побеге. Паннвиц рассудил, что в этом случае Директор узнает о самом факте 
моего ареста и, следовательно, перестанет мне доверять. Выдавая меня за 
провокатора, обманным путем пробравшегося в полицию, он надеялся нейтрализовать 
всякий интерес Сопротивления к моей персоне. А имя Лафона должно было, по 
замыслу Паннвица, еще больше запутать эту и без того темную историю.
     Таковы были замыслы Паннвица… Во что бы то ни стало он хотел поймать меня. 
Ничто не могло бы польстить его самолюбию больше, и я, естественно, не забывал 
об этом. Теперь вся немецкая солдатня, всевозможные полицейские подразделения, 
банды наемных коллаборационистов, наконец, любой человек, кого просто 
привлекала премия за мою голову, — все из кожи лезли вон в попытках найти меня 
и разоблачить. Теперь моя свобода и жизнь зависели от пристального и 
внимательного глаза, от хорошей памяти, но, к великому для меня счастью, мой 
внешний вид стал очень непохож на фотографию, распространяемую гестапо. На лице 
не осталось ни следа от еще совсем недавней упитанности, я отрастил густые усы 
и надел очки. Мадам Люси подыскала мне убежище, отвечавшее всем стандартным 
требованиям безопасности: в ноябре 1943 года я поселился на авеню дю Мэн, у 
одного из служащих банка «Креди лионнэ» («Лионский кредит»).
     Вокруг моей персоны была сочинена легенда, вполне соразмерная с ситуацией. 
По этой легенде я оказался совершенно одиноким человеком, больным и обиженным 
судьбой. Все члены моей семьи погибли при бомбежке. Слухи о моих злоключениях 
разнеслись по всему дому, и соседи по лестнице выражали мне свое самое глубокое 
соболезнование. Мой хозяин, холостяк по имени Жан (к сожалению, забыл его 
фамилию), был спокойным и умным человеком, с которым у меня сложились очень 
хорошие отношения. Он, конечно, и не подозревал, кого пустил к себе на постой, 
но это мое новое жилище было настолько безопасным и приятным, что я пробыл в 
нем вплоть до моего отъезда в Москву в январе 1945 года.
     Паннвиц прислушался к призыву, с которым я обратился к нему в последнем 
письме, и, боясь, что я разоблачу перед Центром всю правду о «Большой игре», 
одного за другим освободил наших заключенных товарищей. Это нисколько не мешало 
ему одновременно науськивать на меня всех своих гончих и ищеек. 8 января 1944 
года он поместил в газете новое объявление. В нем уточнялось: «Патрик жив и 
здоров, он вернулся домой». Несколько позже семья Кейри была освобождена. А 
мадам Мэй, уже приговоренная к смертной казни, тоже вышла на волю — чуть ли не 
по личному распоряжению маршала Геринга.
     Инициатива шефа зондеркоманды поистине била ключом. Вместе с тем он пустил 
в ход новую, хотя и классическую, но очень опасную тактику. Он составил список 
всех лиц, о которых мог предположить, что я их знаю или знал, и стал угрожать 
им всем арестом, если они не будут предупреждать его о моих ожидаемых визитах. 
Едва узнав про этот шантаж, мы с Алексом спешно написали собственный список 
наших товарищей, кому в этом смысле действительно угрожала опасность, и приняли 
меры, предупредив их об этом.
     От нескольких моих давних знакомых я узнал, что угроза Паннвица оказалась 
вполне серьезной. Он перешел от слов к действиям. Мы навестили владелицу одной 
прачечной на бульваре Осман, прямо напротив фирмы «Симэкс». С этой женщиной я 
был знаком не год и не два. Она нам рассказала о приходе к ней нескольких 
мужчин, среди которых мы «опознали» Кента (по ее словесному описанию это мог 
быть только он). Незваные пришельцы с места в карьер поставили ее перед 
выбором: либо выдать меня, либо сесть за решетку. Насмерть перепуганная, она 
пообещала известить их, как только я у нее появлюсь, и удержать меня до их 
прибытия.
     Тот же шантаж, те же угрозы были применены и к одной старой учительнице, у 
которой я снимал комнату близ площади Пигаль в период, когда я считался 
бельгийским промышленником. Увидев меня на пороге своей квартиры, бедная 
женщина едва не лишилась чувств. Успокоившись, рассказала, что зашли к ней двое 
неизвестных (один из них опятьтаки Кент), предъявили удостоверения полицейских 
комиссаров и зачитали ей письмо маршала Петена, призывавшего «добрых французов» 
выдать властям «ярого врага их страны» по имени «месье Жильбер». Моя бывшая 
квартирохозяйка заявила, что ссылка на Петена, к которому она по старой памяти 
питала высочайшее уважение, произвела на нее сильнейшее впечатление, однако в 
ее голове мелькнуло — а не фальшивка ли это письмо? Кент и его спутник взяли с 
нее расписку в том, что письмо маршала внимательно прочитано ею. Вспомнив, что 
в свое время я оставил у нее чемодан, они наказали ей тоже самое, что и хозяйке 
прачечной, а именно — если я приду, то пусть попросит меня побыть у ней немного,
 спустится вниз и позвонит им по телефону.
     Посещение двух незнакомцев и разговор с ними вверг несчастную в состояние 
неописуемого ужаса, и я искренне пожалел ее.
     — А что если они вернутся… если вернутся, — повторяла она. — Если узнают, 
что вы были, а я им не сообщила…