вопреки моим официальным инструкциям она всетаки пошла на свою квартиру. Увы, 
как я узнал впоследствии, так оно и было. Она прождала минут пятнадцать около 
церкви. Никто не пришел. Но вместо того чтобы вернуться в БурляРэн, она 
решила зайти к себе домой. Кто знает, что на сердце у матери, которая давно уже 
не имеет никаких известий о нежно любимом сыне, попавшем в плен! Я ей 
строгонастрого приказал сразу вернуться в БурляРэн, но ей подумалось: а что 
если рядом, в нескольких шагах, ее ждут письма; будь что будет, надо посмотреть,
 каков бы ни был риск — удержаться невозможно! В своей квартире, превращенной в 
мышеловку, вместо писем она застает банду Лафона — французских пособников 
гестапо. В кармане мадам Мэй они обнаруживают бумажку с адресом Джорджи… 
Балерины из Денизы, видимо, не вышло, зато из нее получилась «серая крыса»100, 
и в этом смысле при немцах она могла рассчитывать на какоето будущее. Паннвиц 
направил в квартиру мадам Мэй лафоновских головорезов. Им он доверял, ибо они 
уже не раз давали ему доказательства своей раболепной услужливости и 
«компетентности». Паннвиц знал, что если на эту квартиру ктонибудь придет, то 
они наверняка сумеют «расспросить» посетителя, и не какнибудь, а весьма 
эффективно.
     Только выясняется, что не все произошло так, как это рисовалось Паннвицу. 
Взбешенная таким оборотом дел, мадам Мэй начинает с того, что осыпает ударами 
молодчиков Лафона, которые в общемто привыкли бить сами, а не получать 
колотушки. Убийцам здорово достается, и они не без труда «укрощают» свою жертву.
 Затем вызывают Паннвица. Тот прибывает и… получает свою долю оплеух.
     Далее положение мадам Мэй резко ухудшается. Ее отвозят на улицу де Соссэ, 
и начинается торг: жизнь сына или адреса. Это можно было предвидеть. Однако в 
течение нескольких часов ей удается хранить молчание. Около восемнадцати она не 
выдерживает и сообщает адрес «белого дома», где нахожусь я, адрес Спааков и 
добавляет, что выполняет роль связной между ними и мною.
     Бедняжка! Она не была создана для подпольной жизни… Всего за несколько 
часов гестапо значительно вырвалось вперед. Супруги Спаак, Джорджи и я 
оказались под угрозой…
     Я должен действовать, и очень быстро. Видя, что даже к пятнадцати часам 
мадам Мэй так и не вернулась, я прошу директрису «белого дома», мадам Парран, 
срочно принять меня; информирую ее о последних событиях и предупреждаю, что 
гестапо может нагрянуть с минуты на минуту. Я рекомендую ей предостеречь всех 
«особых» постояльцев ее пансиона. И тут же с безупречным самообладанием она 
советует всем жильцам, кому угрожает опасность, съехать с квартиры.
     Я же договариваюсь с мадам Парраи о следующем: если меня попросят к 
телефону, пусть скажет, что я ушел на прогулку и обещал вернуться между 
девятнадцатью и двадцатью часами. Помоему, Паннвиц не натравит на меня свою 
свору сразу, а даст мне время успокоиться по поводу опоздания мадам Мэй. 
Притворившись перед зондеркомандой, будто я вернусь с прогулки не раньше 
девятнадцати, я тем самым произвожу впечатление человека, которому незачем 
беспокоиться, а Паннвиц скорее всего бросит все свои силы на БурляРэн, ибо он 
неспособен вести несколько операций одновременно. Надо постараться задержать 
его возможно дольше около «белого дома». В пятнадцать тридцать я покинул 
пансион, предварительно разорвав мое удостоверение личности. Мои «резервные» 
бумаги, выданные коммунистической партией, свидетельствовали о моей 
принадлежности к категории фольксдойче. Так называли граждан немецкого 
происхождения, не проживавших на территории рейха. Во время войны они 
пользовались теми же правами, что и германские подданные. Эти документы 
позволяли мне передвигаться после наступления комендантского часа. Я намеренно 
оставил все свои пожитки на месте и не запер дверь, чтобы можно было 
предположить сравнительно скорое мое возвращение. И чтобы усилить это 
впечатление у возможных посетителей, я даже устроил небольшую мизансцену: на 
столе — открытая книга нейтрального содержания, неубранная постель, на тумбочке 
— медикаменты. Все это должно было убедить гестаповцев в моем скором 
возвращении.
     Я сохранял полное спокойствие. При возникновении опасности это состояние 
стало у меня чемто вроде рефлекса.Не останавливаясь, я прошел пешком до 
ПлессиРобэнсон101. Стояла прекрасная погода, улицы заполнились гуляющими.
     И вдруг я замечаю силуэт Мишеля, связника между руководителями компартии и 
мною. Поразительная случайность! Ктото шел с ним. Велико было мое искушение 
подойти к нему, рассказать о нашей драматической ситуации, попросить у него 
совета и помощи. Но, не колеблясь, я подавляю в себе это желание. Я не смею 
подвергать его опасности. Может, за мной уже тянется хвост и я на крючке. Ведь 
за моим побегом последовали крайне неприятные эпизоды (я говорю о двух сестрах 
из СенЖермена, о супругах Кейри, мадам Мэй, «белом доме», а теперь еще и 
семействе Спааков). После всего этого я строжайше запретил самому себе контакты 
с любыми людьми, у которых изза этого могли бы возникнуть неприятности. И 
снова, как уже не раз, я внушал себе, что узник, бежавший из нацистской тюрьмы 
или лагеря, должен рассчитывать только на собственные силы и средства. Но если 
эта мысль и укрепляла мою решимость и вселяла отвагу, она все же не давала 
ответа на мучивший меня вопрос: что же делать? И потом: куда идти? В самом 
деле: что делать? Впрочем, это я знал — надо спасать Спааков. Но куда идти? Вот 
ведь проблема…
     Близился вечер. Одиночество преследуемого человека… Я повторял один и тот 
же вопрос: что делать? И вдруг машинальным движением руки останавливаю такси и 
называю шоферу улицу Божоле, где жили Спааки…
     Вроде бы довольно странная идея, и не надо быть большим знатоком 
подпольной борьбы, чтобы тут же воскликнуть: «Пойти к Спаакам?! Да это же все