прошу помнить о необходимости учитывать весьма бесхитростную психологию 
гестаповского чиновника: скажи ему, что ты в Париже, и он начнет искать тебя во 
всех уголках Европы.
     Но здесь действовали и более важные причины: Париж — это рай для 
подпольщиков, и если преследуемому удается порвать прежние связи, то у него 
появляются реальные шансы скрыться от преследователей. Я нарочно написал письмо 
в тоне спокойной самоуверенности, выразил свое возмущение поведением 
зондеркоманды, обвинив ее в преднамеренном распространении паники путем ареста 
ни в чем не повинных людей, никогда не имевших какоголибо отношения к моей 
сети. Я добавил, что в будущем моя позиция по отношению к зондеркоманде будет 
зависеть от их освобождения.
     Мое письмо сильно смутило Паннвица. Видимо, он спросил себя, каковы же мои 
намерения, не понимал, почему после побега я не раскрыл перед Центром всей 
правды. Он, разумеется, не знал, что с момента «операции Жюльетта» в феврале 
1943 года Москва знала истинное положение вещей.
     Моей главной целью было восстановление устойчивой связи с Центром через 
ФКП. В этом смысле я надеялся на посредничество Сюзанны Спаак. Она не была 
членом партии, но при спасении еврейских детей работала вместе с молодым врачом,
 доктором Шертоком, который в свою очередь был связан с адвокатомкоммунистом 
Ледерманом. Последний был одним из главных руководителей еврейского 
Сопротивления во Франции, и мне приходилось с ним встречаться, когда я 
находился в рядах ФКП. На национальном уровне он поддерживал связь с 
руководителем иностранных боевых групп внутри компартии товарищем Ковальским, 
заместителем начальника MOI (рабочиеиммигранты).
     Ковальского я знал хорошо. Именно онто мне и был нужен. У него был 
контакт с партийным руководством, а заодно с Мишелем, который с 1941 года 
обеспечивал связь между ФКП и мною.
     Добраться до Ковальского нелегко: надо как бы пройти обратно весь путь, 
ступенька за ступенькой. Начав действовать в этом направлении, я стал посылать 
по первым и пятнадцатым числам каждого месяца курьера в церковь в парке 
БюттШомон — постоянное, уже давно установленное место встречи с 
представителями Центра.
     Но продолжала ли эта явка функционировать? 1 октября Джорджи пошла туда, 
но не нашла никого.
     При счастливом содействии неких Рут Питере и Антонии ЛайонСмит, двух 
нелегально проживающих в Париже подружекангличанок, Спаакам удалось спрятать 
Джорджи. Антония ЛайонСмит предложила обратиться с письмом к доктору Джонкеру, 
своему родственнику, жившему в СенПьердеШартрез, у самой швейцарской границы.
 Принципиальный антинацист, этот доктор использовал свое столь удачное 
местожительство, чтобы помогать беженцам перебираться в Швейцарию. В ожидании 
его ответа мы поселили Джорджи в маленькой незаметной деревушке в провинции Вое,
 близ Шартра. Там ей было удобно дожидаться сигнала доктора на переход 
швейцарской границы. Но от этого ожидания Джорджи окончательно извелась. 14 
октября она прибыла в БурляРэн, находясь на грани нервного потрясения. С 
большим трудом я уговорил ее вернуться в Вое. Накануне своего отъезда, утром 15 
октября, она тайком от меня передала мадам Мэй листок бумаги, на котором 
записала новый адрес, где ее можно будет найти. Мадам Мэй машинально сунула 
листок в карман. Было условлено, что в тот же день она поедет на встречу у 
церкви в БюттШомон.
     Я принял самое деятельное участие в подготовке этого рандеву. Мы 
договорились, что мадам Мэй будет держаться на достаточно большом расстоянии от 
церкви и — на чем я особенно настаивал — после непродолжительного контакта со 
связным ни под каким видом не должна заходить к себе на квартиру, расположенную 
совсем рядом…
     Дениза, как помнит читатель, в свое время посещала вместе с Джорджи школу 
танцев. Там они разучивали парный танец падеде. С тех пор Дениза, несомненно, 
как говорят, «перекантовалась» и стала танцевать танго с зондеркомандой. После 
организованного Паннвицем рейда в Сюрен мы убедились, что она уже увязла в 
болоте измены по крайней мере по щиколотку. А ведь Дениза хорошо знала мадам 
Мэй и адрес ее жилища.
     За время моего пребывания в «белом доме» я довольно подробно узнал мадам 
Мэй. Будучи уже в возрасте, она тем не менее отличалась большой экспансивностью.
 Умная от природы, она была в общем такой же, как и все, кто помогали мне после 
побега: исступленная антинацистка, великодушная, боевая, но, к сожалению, 
лишенная даже самых элементарных представлений о подполье и нелегальной работе. 
Она была одной из тех многих «любителейантифашистов», которые в силу своей 
неопытности невольно облегчали профессионалам из гестапо выполнение их заданий. 
Она рассказала мне, что ее единственный сын, на котором после смерти мужа она 
сосредоточила всю свою любовь, попал в плен. Я мог себе представить тот 
омерзительный шантаж, на который пошли бы эти мерзавцы, если бы она, не дай бог,
 попала к ним в лапы. Вот почему я ее и попросил, чтобы в случае, если 
стрясется несчастье, она любой ценой сохраняла молчание в течение хотя бы 
двухтрех часов.
     Встреча у церкви была назначена на полдень. Я ожидал возвращения мадам Мэй 
к часу, самое позднее — к половине второго. Но время шло, а она все не 
появлялась. В три часа все еще никого! Тут не нужно быть большим провидцем, 
чтобы понять — дело дрянь, и я, естественно, начал строить всякие предположения.

     Мне представлялось немыслимым, чтобы гестаповцы могли застигнуть мадам Мэй 
на явке, координаты которой знали только Джорджи, Центр и я. Вторая гипотеза: