Соссэ я вижу доктора Фаука и его сотрудников. Все они напряженно работают. 
Присутствующий здесь Берг объявляет мне, что расшифровка продвигается успешно, 
причем единственная проблема в том, чтобы среди всех радиограмм отыскать те, 
что относятся к «Красному оркестру». Берг добавляет, что это, мол, «дело одного 
или двух дней».
     Ошеломляющее и весьма существенное известие… Я знал, что гдето на юге 
страны у ФКП был мощный радиопередатчик, и полагаю, что материал, врученный 
Жюльетте в январе 1943 года, был передан адресату по этому каналу. Хуже того: 
донесение было закодировано не моим шифром, а партийным, и если доктору Фауку 
удалось разгадать его, то отныне зондеркоманде остается одно — читать все мои 
материалы черным по белому.
     Отсюда следует простой и недвусмысленный вывод — еще немного, и «Большая 
игра», которую веду я, будет разоблачена.
     Значит, надо действовать, действовать немедленно, прежде чем со мной 
произойдет непоправимое. Ночи на 10, 11 и 12 сентября обернулись для меня одним 
сплошным кошмаром. В любое мгновение я мог узнать, что немцам открылась правда, 
в любое мгновение ожидал появления ухмыляющихся рож Паннвица и его пособников. 
Я не боюсь ни пыток, ни самой смерти, но я чувствую каждой клеточкой моего «я» 
высшую степень унижения, боюсь, как бы не подтвердилась угроза, произнесенная 
Гирингом при моем аресте:
     «Месье Отто, вы проиграли…» Предстать побежденным перед этой бандой 
кровавых убийц!..
     Невозможно! Надо бежать! Побег — это сопротивление. Побег — это надежда 
умереть сражаясь. В эти дни внутренней бури я стараюсь не выдать себя 
выражением лица, не обнаруживать своей предельной взволнованности. Как ни в чем 
не бывало я часами болтаю с Бергом, встречаюсь с Паннвицем и другими членами 
зондеркоманды, подчеркнуто спокойно беседую с ними и с какойто безграничной 
дерзостью, маскирующей мою неослабевающую внутреннюю напряженность, заверяю их, 
насколько я был бы рад, если бы расшифрованные радиограммы подтвердили мое 
предположение относительно информации, передаваемой коммунистической партией в 
Москву.
     11 сентября во время прогулки в саду, разрешенной мне в обществе Гилеля, я 
ставлю его в известность о происходящем. Он приходит к тому же выводу, что и я: 
да, в любую минуту нас могут разоблачить, да, такая опасность, безусловно, 
существует. Тогда я ему предлагаю совместный побег в ночь с 12го на 13е. 
Выбраться из моей комнаты, а ему из его подвала проще простого. Дойти до 
парадного, где стоит словацкий часовой, тоже нетрудно. При некоторой дозе 
оптимизма мы можем надеяться убить часового и запереть дверь снаружи. Есть у 
нас еще одно преимущество: мы знаем, что этот часовой обычно пьян, однако могут 
быть и другие часовые, это тоже нужно учесть. И все же у нас есть некоторый 
шанс на успех.
     Кац одобряет план побега, но, как он мне признается, считает себя не 
вправе бежать, и даже перспектива смерти в тюрьме не может поколебать это 
решение. Все дело в том, что его жена Сесиль и обе дочери находятся под 
наблюдением гестапо в замке Бийерон, и если он исчезнет, то палачи сорвут свою 
злобу на них. Я взвешиваю этот аргумент, понимая всю его серьезность, но 
напоминаю ему: что однажды он уже рискнул поставить на карту жизнь своих родных 
(«операция Жюльетта»), — Тогда были другие обстоятельства, — отвечает он. — 
Тогда я действовал ради общего дела, чтобы дать Центру ключ к пониманию всех 
махинаций зондеркоманды. Следовательно, я имел право и должен был рисковать не 
только своей жизнью, но и жизнью моих близких: ставка была слишком велика, она 
превосходила все личное. Теперь же речь идет только обо мне, и я не стою того, 
чтобы подвергать такому риску жену и детей.
     Что ему сказать? Что возразить? Промолчать. Это все, что мне остается… Кац 
принадлежал к тем людям, вся жизнь которых проходит под знаком полного 
самоотречения и самопожертвования.
     Да, я не могу сказать ему ничего, хотя точно знаю, что если я убегу, то 
вся звериная жестокость гестапо обрушится на него в полной мере.
     На другой день я сообщаю Гилелю о моем новом плане побега. Он желает мне 
удачи и просит — если все пройдет успешно — сделать пусть даже невозможное, 
чтобы спасти его Сесиль и детей. Других желаний у него нет, заключает он. 
Вечером 12 сентября я прощаюсь с моим старым товарищем и соратником. С 
неимоверным трудом мы подавляем охватившее нас волнение. Теперь я должен 
полностью сосредоточиться на задуманном побеге. Дело это очень трудное, в нем 
не должно быть никакой импровизации. Мысленно перебираю все подробности, 
взвешиваю все шансы и прихожу к выводу, что обстоятельства благоприятствуют мне 
как еще ни разу до сих пор: Берг каждый день приезжает за мной в Нейи и увозит 
меня на улицу де Соссэ. В последнее время я стал замечать некоторое ослабление 
строгости охраны. Уже нет второй машины, следовавшей за нами прежде. Еще 
недавно в помощь Бергу на время поездки выделялся охранник, теперь же мы 
следуем одни. С нами в автомобиле только шофергестаповец. Итак, шофер занят 
вождением. Былое недоверие Берга, благодаря сложившимся между нами отношениям, 
притупилось. То есть обстоятельства действительно благоприятствуют, это 
объективный факт. Вдобавок Берг в результате несчастья, постигшего его семью, 
очень уязвим. Страдая скверным здоровьем, он ищет утешения в бутылке. Почти 
всегда в промежутке между двумя выпивками он жалуется на резкие боли в животе.
     Уязвимость Берга, его склонность к спиртному — один из крупных дефектов в 
броне зондеркоманды, и я широко использовал это, стремясь завоевать его доверие.
 На сей раз я снова намерен сыграть на его слабости. Я расспрашиваю его о 
здоровье, советую как следует полечиться и обещаю когданибудь зайти с ним в