занимаются утверждением собственных интересов.
 Нужно многому учиться у испанцев, не давая зряшных советов, не допуская 
властного тона — например, Орлов (резидент НКВД. —  И.Д.) по отношению к 
Модесто. Но и не «обломствовать», не трусить. Не приписывать себе все заслуги, 
а вину за неудачи не возлагать на других.
 Испанцы тяжело реагируют на отзыв ценных работников, В частности — Штерна, 
Малиновского, Вальтера, Проценко, Гоффе. Тем более, что все они отбыли 
одновременно и на фоне неудач.
 Очень хорошо воздействовало бы обратное возвращение лучших.
 Фашистская агентура добивается пропасти между интернац. частями и испанскими. 
Натравливает на советских помощников, агитирует за «домой»…»
 О гибели 15-й интернациональной бригады, без подготовки и надежды на успех 
брошенной в бой, Сверчевский писал: «Категорически протестую против методов 
нашей работы, результатом которой явилась эта трагедия».
 Кому предназначались столь смелые донесения? Откуда такая уверенность в своем 
праве давать оценку решениям и действиям руководителей, независимо от их ранга? 
Почему такая острая нелицеприятная критика сходила ему с рук? Почему в годы, 
когда положительный ответ на вопрос в анкете «Есть ли родственники за 
границей?» закрывал человеку доступ к секретным сведениям, продвижение по 
службе и вообще ставил его на грань государственного преступника, Сверчевский 
переписывался со своей варшавской сестрой Хенрикой, которая даже посетила его в 
Москве?
 Сверчевский стяжал в Испании славу «таинственной силы Коминтерна». Он 
действительно когда-то был связан с Коминтерном и даже несколько лет руководил 
школой, где из иностранных коммунистов и комсомольцев готовили советскую и 
коминтерновскую агентуру. Возглавлял в Испании сначала одну из 
интернациональных бригад, затем испанскую дивизию. Но все это не давало ему 
права на столь жесткие критические замечания, смахивающие на доносы. К тому же 
требование вернуть в Испанию отправленных домой на расправу (из перечисленных 
выжил лишь Малиновский, ставший впоследствии маршалом, министром обороны СССР) 
вообще не лезет ни в какие ворота.
 Все это наводит на мысль, что донесения предназначались тому, кто его послал — 
самому товарищу Сталину, и Сверчевский был одним из его личных особо доверенных 
лиц (будем избегать слова «агентов»).
 В декабре 1946 года Сталин вызвал Сверчевского в Москву и предложил пост 
министра национальной безопасности Польши. Кароль категорически отказался, 
заявив, что он солдат, а не жандарм.
 Пуля боевиков бандеровской сотни «Гриня» настигла его в горном ущелье 28 марта 
1947 года.


* * *

 В 1948 году казалось бы безоблачные отношения между Советским Союзом и 
Югославией, компартиями этих стран, между Сталиным и Тито рухнули. Были в том и 
объективные и чисто субъективные причины: оба руководителя поддались своим 
худшим чертам характера — упрямству, неуемной самоуверенности. Нетерпимости. 
«Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях 
между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека…», — писал 
Ленин в своем завещании. Не лучше Сталина был и Тито, к тому же с 
великодержавностью Сталина столкнулся национализм Тито. Короче говоря, нашла 
коса на камень!
 Много лет спустя, в 1974 году, Тито говорил: «Тогда (в марте 1948 года) я 
принял бесповоротное решение. И это стало переломом. Это было решение начать 
борьбу за то, чтобы не подчиниться диктату Сталина…»
 Вопрос об изменении политики по отношению к СССР обсуждался на заседании 
Политбюро югославской компартии 1 марта 1949 года. Уже на следующий день 
подробный отчет об этом заседании был доложен Сталину.
 Как же это произошло? Будучи не согласен с новым курсом, предложенным Тито, 
участник этого заседания — министр финансов, член Политбюро ЦК КПЮ, Генеральный 
секретарь Народного фронта Югославии С. Жуйович тайно проинформировал обо всем 
случившемся посла СССР в Югославии Лаврентьева, который немедленно направил это 
сообщение Сталину. Понятно, какую реакцию оно вызвало.
 Некоторое время Тито не позволял себе никаких антисоветских и антисталинских 
публичных заявлений и высказываний. В то же время начал проводить политику 
отрыва от Советского Союза. Это проявлялось на отношении к советским 
специалистам, работавшим в Югославии, на притормаживании сотрудничества во всех 
областях, началось заигрывание с американцами.
 Жуйович (через Лаврентьева) регулярно информировал Сталина обо всех решениях и 
действиях Тито и югославского правительства. Когда действия югославов в 
отношении специалистов стали вызывающими, Сталин приказал отозвать их из 
Югославии. Стороны обменялись несколькими письмами. Тон Тито был примирительным,
 тон сталинских писем достаточно резким.
 Югославская контрразведка доложила Тито о подозрительных отношениях Жуйовича и 
еще одного члена ЦК КПЮ, Хебранга, с советским послом. Была создана комиссия 
для рассмотрения вопроса об их поведении.
 9 мая 1948 года на пленуме ЦК КПЮ было одобрено сообщение этой комиссии и 
принято решение, на основании которого Жуйович и Хебранг были выведены из 
состава ЦК КПЮ и исключены из рядов партии. Жуйовича сняли с поста министра 
финансов, а Хебранга с поста министра легкой промышленности.