уставшего и подавленного человека. По его высказываниям, военный поход в Россию 
стал для немцев непомерно дорогим. Одним из решающих факторов, повлиявших на 
это, он считает боевой дух русских, который наряду с превосходством в живой 
силе принес успех. 

В конце января 1942 года меня посетил президент республики, чтобы обсудить 
сложившуюся ситуацию. Особо остро стоял вопрос со снабжением, поскольку наша 
страна в плане продуктов питания в огромной степени зависела от Германии. 
Урожай был слабым, и, кроме того, уборка его страдала оттого, что женщинам, 
оставшимся одним, было трудно выполнять все обязанности по хозяйству. На западе 
у нас была связь с одной только Швецией. Нам требовалось во что бы то ни стало 
сохранить свою независимость от Германии и свободу действий, но в то же время 
мы должны были действовать так, чтобы не нанести вреда импорту продуктов 
питания. Коснувшись общей военной ситуации, я заметил, что моя вера в 
способность Германии успешно завершить войну поколеблена, поскольку выяснилось, 
как слабо немцы подготовились к зимней кампании, и я бы не считал совершенно 
невозможным их полное поражение на восточном фронте. 

Во время беседы мы коснулись также деятельности посла СССР в Стокгольме: было 
известно, что через шведского министра иностранных дел Гюнтера она зондирует 
возможности установления контактов с Финляндией. Президент Рюти и я пришли к 
единому мнению, что в настоящий момент одна лишь ситуация с продовольствием, не 
говоря уже о факторе военной мощи Германии, делает невозможным встречный выход 
на русских. Этот факт вражеская пропаганда, несомненно, использовала бы в своих 
интересах, что могло бы привести к конфликтам с немцами. 

В начале февраля на повестку дня вновь встал вязкий спорный вопрос о Мурманской 
железной дороге. Несколько раньше генерал горных егерей Дитл был назначен 
командующим немецкими войсками в Лапландии, которые сейчас были сведены в 20-ю 
горную армию со штабом в Рованиеми. Во время встречи со мной генерал Дитл 
настойчиво пытался добиться решения о проведении совместной операции, в 
результате которой финская армия должна была бы захватить город Сороку на 
берегу Белого моря. Но это было лишь мечтой, которую я был вынужден отвергнуть. 


Прошло несколько дней, и я получил письмо генерал-фельдмаршала Кейтеля, в 
котором тот опять повторил это предложение и одновременно сообщил, что для 
поддержки операции будет выделено большое количество самолетов. Мое 
отрицательное отношение к предложению Кейтеля базировалось на том, что я считал 
его опасным как с военной, так и с политической точки зрения. Хотя я полагал, 
что возможности перерезать мурманскую дорогу существуют — например, в 
каком-нибудь пункте южнее Сороки, — все же такая операция стала бы для нас 
прологом заведомо проигрышного сражения. Русские, несомненно, приложили бы все 
силы для восстановления перевозок через Мурманск, а немцы не смогли бы оказать 
нам эффективной помощи, ибо их базы находились далеко отсюда. Моя позиция 
относительно предложения немцев об участии наших войск в операциях против 
Мурманской железной дороги оставалась отрицательной, и об этом, приехав в 
Хельсинки, я сообщил президенту Рюти. После того как президент сказал, что он 
придерживается того же мнения, я послал генерал-фельдмаршалу Кейтелю письмо с 
отрицательным ответом. 

Единственным перемещением фронта, которое можно было считать на этом 
направлении необходимым, было выдвижение вперед позиций в полосе 
Ругозеро-Маселькя, необходимое для сокращения линии фронта. Это мероприятие 
предложил осуществить главный квартирмейстер генерал-майор Айро, сообщив, что 
большая часть войск, необходимых для этой операции, находится на выгодных 
исходных рубежах. В соответствии с разработанным им планом операции, позиции 
следовало перенести вперед на уровень станции Парандово, находящейся между 
Петрозаводском и Сорокой, всего лишь на расстоянии 50 километров от Мурманской 
железной дороги. 

Но и этот план я был вынужден отвергнуть, поскольку считал, что русские даже в 
столь узкой операции усмотрят стремление перерезать Мурманскую железную дорогу. 
Учитывая политическую роль такой попытки, я хотел все же довести мою точку 
зрения до сведения президента республики. К моему огромному удивлению, вскоре 
после нашей встречи я получил от него длинное письмо, в котором он излагал 
абсолютно то же самое, что я говорил ему и на основании чего выступал против 
наступления в этом щепетильном направлении. Это письмо фигурировало среди 
документов на суде над военными преступниками. Посторонний наблюдатель легко 
может составить мнение о том, рассматривает или отвергает президент в этом 
письме соображения, высказанные мною по поводу вышеупомянутого маневра. В 
действительности же президент Рюти и я, как во время нашей встречи 24 марта, 
так и позднее, придерживались единого мнения, что нет никакой необходимости 
проводить операцию против Мурманской железной дороги. Поэтому слова президента, 
сказанные им на суде над военными преступниками: «24 марта 1942 года 
главнокомандующий посетил меня в Хельсинки и предложил план этого военного 
маневра, заявив, что сначала наступление поведется только на Парандово; 
одновременно он сообщил, что войска, в основном, уже находятся на исходных 
позициях...» — следует рассматривать как результат недопонимания или же 
забывчивости.