политических соображений, которые, по моему мнению, были весомее военных. 
Постоянным обоснованием русских при нарушении границы Финляндии являлось 
утверждение, что независимая Финляндия якобы представляет собой угрозу второй 
столице Советского Союза. Поэтому нам разумнее было не давать противнику в руки 
оружия в этом спорном вопросе, который даже по окончании войны не был бы снят с 
повестки дня. 

Что же касается перенесения военных действий в Восточную Карелию, то здесь 
ситуация была иная. Там мы не угрожали ни Ленинграду, ни Мурманской магистрали, 
как впоследствии и выяснилось. Захват Восточной Карелии нужен был для того, 
чтобы не дать противнику с построенных здесь опорных баз перенести войну на 
территорию Финляндии. 

Как уже говорилось выше, план немцев нанести через Петсамо и Салла решающий 
удар по мурманской магистрали, столь важной для связи между СССР и его 
союзниками, потерпел крах. Поскольку усилить войска оказалось невозможным, 
военное руководство Германии решило здесь перейти к обороне. 2 августа до моего 
сведения был доведен приказ немцев, в котором ясно было сказано, что Гитлер 
решил отказаться от запланированного ранее наступления на Кандалакшу. 
Одновременно в приказе говорилось, что все же от мысли перерезать мурманскую 
магистраль не отказываются и что приказ касается лишь избранного 
первоначального направления. Немцы сейчас предложили 3-й армейский корпус, 
поддержанный немецкими войсками, направить на магистраль через Лоухи. Если же 
это окажется невозможным, то имеющиеся в распоряжении германские войска можно 
бы было перебросить южнее для усиления Карельской армии. 

Мне эти рекомендации пришлись не по душе, ибо, по моему мнению, наступление на 
более южном направлении со временем стало бы и опасным и обременительным. Южнее,
 может быть, и было бы легче проникнуть к мурманской железной дороге, но я был 
уверен в том, что реакция противника окажется ожесточенной, и именно это и было 
внутренним стимулом моей отрицательной позиции. Вопрос стоял не о временном 
захвате какого-то пункта магистрали, а и об удержании того, что в свое время 
было захвачено. Опыт, полученный в результате боевых действий 163-й дивизии 
севернее Ладожского озера, не создал у меня положительной картины о пригодности 
немецких войск к войне в лесных условиях, но я и вообще не хотел включения 
немцев в Карельскую армию. Мне было известно, что на южном участке восточного 
фронта, где руководство было в руках немцев, они систематически включали свои 
подразделения в румынские и венгерские войсковые соединения, но в наших 
условиях о таком порядке и речи быть не могло. 

Несмотря на факт подчинения 3-го армейского корпуса немцам, я был вынужден все 
же указать генералу Эрфурту на то, какие неприятности повлекло бы за собой 
осуществление немецких предложений. 

Мое предчувствие, что попытка наступления на мурманскую магистраль вызовет 
немедленные контрдействия, полностью оправдалось. Перебросив подкрепления в 
полосу 3-го армейского корпуса, немцы перешли в наступление через Кестеньгу на 
железнодорожную станцию Лоухи, но и русские усилили свои войска, в связи с чем 
наступление захлебнулось. 

В конце августа и начале сентября наступление немцев на восточном фронте 
продолжалось, хотя и менее быстрыми темпами. 28 августа был захвачен Таллинн, а 
в первую неделю сентября германские войска приблизились к южным окраинам 
Ленинграда. 8 сентября они овладели крепостью Орешек и, таким образом, 
оказались на берегу Ладожского озера. Наземные коммуникации Ленинграда 
оказались перерезанными, но, несмотря на это, город был окружен не полностью, 
на Карельском перешейке у него имелся участок местности глубиной 25–40 
километров, с которого через Ладогу мимо кольца немцев поддерживалась связь. 

Удивительно, почему немцы не уничтожили обширный плацдарм русских вокруг 
Ораниенбаума, который через Финский залив поддерживал связь с Кронштадтом и 
Ленинградом, а оставили этот мешок у себя в тылу на годы. Такая пассивность 
была признаком нехватки войск и оказалась роковой, когда русские весной 1944 
года перешли в контрнаступление. 

Утверждали, что Гитлер в это время решил уморить голодом миллионное население 
города на Неве. Если это так, то такое решение свидетельствует об огромной 
недооценке стойкости и находчивости русских, кроме того, это совершенно не 
согласовывалось с тем фактом, что нам неоднократно рекомендовали принять 
участие в наступлении на Ленинград. Примечательно, что германское военное 
руководство в этот момент времени, по информации, полученной 5 августа, решило 
танковую армию, действовавшую на подступах к Ленинграду, перебросить под Москву.
 Эту переброску долго держали в тайне от нас, поскольку информация об этом 
могла бы усилить наше нежелание участвовать в наступлении. Чувствовалось, что 
Гитлер в это время стал метаться, принимая решения, но, кто знает, 
противоречивость информации, может быть, объяснялась и тем, что германское 
военное руководство хотело воспользоваться случаем и достичь успеха на 
московском направлении и с этой целью ослабило свои боевые силы под Ленинградом,
 тем самым еще энергичнее приглашая Финляндию взять на себя часть усилий. Таким 
образом, решение об умерщвлении Ленинграда голодом, если таковое вообще было,