Посетители не скрывали своего восторга от четкости в отделке и от образцовой 
чистоты на наших стендах. 

Мощная блистающая глыба антрацита, разноцветные стаканчики с продуктами нефти и 
возвышавшийся чуть ли не до потолка хлебный элеватор, за застекленными 
окошечками которого золотились различные сорта хлебов нашей страны,- все эти 
три экспоната, располагавшиеся обычно поближе к входу, сразу вызывали уважение 
к нашей мощи, а ярко освещенный где-то в глубине павильона, громадный 
застекленный ледник, с жирными семгами и саженными осетрами, манил к столикам 
для потчевания зернистой икрой. Она вошла в моду в Париже только в советское 
время, как и многие другие наши товары: об одних - как о карельском мраморе 
просто забыли, хотя о нем должна была напоминать величественная гробница 
Наполеона, подаренная Франции Россией, а о других - как об апатитах - даже и не 
слыхали. 

Надо было и мне стать советским человеком, чтобы полюбить свою родину 
действительно по-новому, чтобы по-новому оценить всякий гвоздь, выкованный 
трудом нашего русского рабочего. Объединявшее всех нас чувство единой советской 
семьи заставляло меня не раз вспомнить о прошлом, как о тяжелом кошмаре. 

И как бы дружественно ни были настроены народные массы, что в течение многих 
дней с утра до ночи двигались через наш павильон, мы все же чувствовали себя 
людьми с какого-то отдаленного и непонятного для них мира. И потому еще дороже 
были те горячие рукопожатия, которыми по воскресным дням рабочие Сен-Этьенского 
района выражали в Лионе чувства к своим собратьям в Ленинграде и Москве. 

Не забудутся никогда и те небольшие стройные отрядики пионеров с красными 
галстуками, которым мы устраивали приемы в нашем павильоне в Марселе. Конфеты 
съедались, но бумажки с надписью "Красный мак" или "Арктика" хранились на 
память в рабочих семьях как драгоценная святыня. 

Не таких ли же прелестных представителей нашей юной смены мы только что видели 
в Крыму - в "Артеке"! Там тоже было море и такое же, как здесь, солнце, но там 
родилась уже новая жизнь, а здесь тот волшебный край, которым всегда 
представлялась мне французская Ривьера, был превращен очередным кризисом, 
верным спутником капитализма, в разрушенное и покинутое кладбище. 

Вдоль всего побережья стояли с забитыми дверьми и закрытыми ставнями 
царственной роскоши виллы и дворцы. На запущенных аллеях торчали бесчисленные 
вековые, но уже высохшие пальмы, с чудесных, выходивших на море террас 
свешивались пожелтевшие ветви когда-то волшебно ярких роз и глициний. Повсюду 
надписи "A vendre" - "Продается", но никто этих недвижимостей не покупал: 
подобные красоты стали недостижимыми для бывших богачей из-за непосильных 
расходов по содержанию и налогов. Пляжи без нарядных дамских туалетов. Рулетка 
с кучками серебра вместо, как встарь, золота. Магазины - без товаров, рестораны 
- без посетителей, шоссейные дороги - без автомобилей, море - без яхт, нарядных 
лодок и катеров. 

Канны, Ницца, Монте-Карло, Кап-Мартэн, Кап-Ферра - все эти прелестные уголки 
напоминали своим запустением прогоревшую, никому уже ненужную и всеми покинутую 
красавицу. 

Я понял, что той Франции, которую я знавал в юности, уже не существовало и что 
не найти в ней человека, который открыл бы наглухо забитые ставни, хотя бы в 
одном из отелей, и создал бы подобие нашего "Артека". Как были бы рады провести 
на Ривьере каникулы те парижские дети, которые видят солнце и по сей день 
только через щель заплесневелых улиц древнего IV парижского "аррондисмента", 
где мы проживали. 

В самом Париже, еще раньше, чем на Ривьере, стали закрываться железные ставни 
прежних особняков. 

Меркла слава многих старых модных магазинов. Никому уже не нужны были дорогие 
дамские туалеты и мужские одежды. Требовался стандартный, бьющий в глаза шик 
новейших заморских мод. Вместо брильянтов и черно-бурых лисиц, выставлявшихся 
когда-то в богатых витринах элегантной рю де ла Пэ, появились магазины с 
бутафорскими витринами, заставленными фальшивыми драгоценностями и дешевыми 
безделушками. 

Тонкое остроумие таких "diseurs", как Майоль или Фюрси, отжило свой век. Их 
заменили бесчисленные дансинги с американскими песенками под звуки джаз-бандов. 


Никого не стали удовлетворять и скромные по оформлению, но полные юмора пьесы 
французских театров, составлявшие когда-то главную прелесть парижской жизни. 

Пустовали и умирали в предсмертной агонии один за другим и тихие старинные 
рестораны. Их заменяли освещенные ярким ослепляющим светом громадные залы с 
зеркалами и оркестрами, дансингами и плохой кухней или небольшие, наспех 
оборудованные ресторанчики всех наций, кроме французской: венгерские,