утро де Монзи.- Вы же должны его знать? 

- А он что же, все состоит депутатом от Клермон-Феррана, защищая интересы 
завода Бергуньян? - в свою очередь поинтересовался я. 

- Ныне он уже сенатор, но с ним можно "договориться". Он легок, как пух,
рекомендовал де Монзи нового министра финансов кабинета Эррио. 

- Да мы еще десять лет назад с Клемантелем, тогда докладчиком военного бюджета, 
по всем вопросам "договорились",- не без иронии заметил я. 

Ждать приема у вновь испеченного министра не пришлось: таким друзьям, как де 
Монзи, новые министры старались ни в чем не отказывать. 

- Вы не можете быть с нами в ссоре, выступать в судебном процессе. Это все 
наделал Пуанкаре, но мы же, "левые" - ваши друзья! Вы же знаете, что все сто 
человек депутатов-социалистов всегда стояли за вас, а не за эмигрантов. Этот 
вопрос надо немедленно уладить,- заявил весьма авторитетно Клемантель при 
первом же нашем свидании и попросил сейчас же переговорить с его личным 
юрисконсультом, сидевшим в соседнем с ним кабинете. Сразу стало понятно, что 
без этого юриста министр абсолютно ни на что решиться не может. 

Этот молодой человек говорил с большим апломбом, достойным народного трибуна, 
каковыми, в отличие от правых, очень стремились казаться некоторые 
представители пришедших к власти социалистов. 

- Вы нам должны двадцать семь миллиардов,- начал он, определяя общую 
задолженность царской России Франции. 

- Очень для меня лестно быть таким должником,- улыбнулся я. 

- Но вам необходимо, mon gnral,- деловито продолжал советник Клемантеля,
ознакомиться с нашей принципиальной установкой: мы забираем все русские 
ценности и деньги, где бы мы их ни находили. 

Хорошо мне были знакомы подобные речи. Не так ли мыслили почти все 
белогвардейцы, покушавшиеся на мои казенные миллионы и не столь же ли близоруко 
смотрел на них и Пуанкаре. 

Но возмущение - плохой советник в делах, и, чтобы скрыть его, я спокойно вынул 
еще в то время уцелевшие золотые часы с какой-то особенно ценной цепочкой из 
красного и зеленого золота, положил их на стол и сказал: 

- В таком случае я предлагаю вам, в уплату русского долга, забрать вот и эту 
последнюю сохранившуюся у меня драгоценность. 

Вид моих часов и, вероятнее всего, их цепочка соблазнили моего собеседника, и, 
заинтересовавшись, он протянул к ним руку. 

- Вот уж теперь позвольте позвать полицейского, остановить вора,- нагнулся я к 
открытому настежь окну.- Вы можете, конечно, считать себя вправе забирать, 
подобно миллионам в Банк де Франс, и мои кровные часы, но предварительно 
обязаны выдать мне расписку в том, что вот-де, мол, "в уплату русского долга" 
получены от генерала Игнатьева его собственные золотые часы стоимостью... Цифру 
прописью проставьте,- шутил я. 

- Вы, генерал, рассуждаете по-военному, и мне кажется, что военным долгом 
следовало бы заниматься не нам, а нашему военному министру, мы ему и передадим 
этот вопрос. 

* * * 

Военный министр, хорошо мне знакомый еще до войны, артиллерийский генерал Нолле,
 числился в списке "демократов", но от свидания со мной все же уклонился. 

Со времени вмешательства в мое дело де Монзи многое стало для меня таинственным.
 Тайной остался для меня навсегда визит, нанесенный мне представителем Нолле, 
не то профессором, не то миллионером, отрекомендовавшимся хранителем вновь 
созданного, а потому мне неизвестного военного музея в Венсене, на окраине 
Парижа. 

- Наши предложения,- начал господин Блок,- отвечают прежде всего нашим 
собственным пожеланиям,- сохранить в целости ваш служебный архив. Мы 
располагаем для этого не только помещением, но и нужными средствами: одни из 
них государственные, а другие - частные.- И он при этом загадочно улыбнулся.Вот 
мы и предлагаем вам, генерал, передать в наш музей ваши документы и при этом, 
конечно, за приличное вознаграждение... (С этого момента мой собеседник стал 
заикаться.) В форме ли пожизненной ренты или единовременного взноса в двести 
тысяч... в триста тысяч... быть может, четыреста тысяч золотых франков? - 
скрепя сердце повышал цифру господин Блок, объясняя, вероятно, мое молчание