я встретил в первый же год войны низвержение во Франции устоев военного 
бюрократизма, осуществление мобилизации промышленности, организованной "взятым 
со стороны" новоявленным министром - тогдашним лидером социалистов, Альбером 
Тома. С ним я заключил первое соглашение по "приравнению во всех отношениях 
русских военных заказов к французским", от него же получал неизменную поддержку 
в проведении всех наших военных заказов. 

Отчужденность от меня Альбера Тома в первые дни революции я объяснял себе его 
недоверием ко мне, как к представителю прежней царской армии, да к тому же и 
графу. Однако причина такого отчуждения заключалась не в этом. Умчавшись, 
например, в Россию, он тщательно скрыл истинные цели своего отъезда. Состоявший 
при мне французский полковник Шевалье сообщил по секрету, что хотя Альбер Тома 
официально поехал в Россию для поднятия "патриотического духа солдат и рабочих",
 но, конечно, за этим "господин министр скрывает нечто такое, о чем нам ведать 
не надлежит". 

- Его сопровождают,- добавил Шевалье,- наши крупнейшие французские 
поставщики-промышленники. 

Мне стало не по себе. Неужели они его купили? Неужели этот социалист так подло 
предает интересы рабочих и солдат? 

И я не верил в измену до того дня, когда по возвращении из России он, против 
обыкновения, заставил меня довольно долго ждать в небольшой приемной рядом с 
его служебным кабинетом. Из-за дверей стали доноситься громкие и все более и 
более угрожающие голоса. Альбера Тома уже не было слышно, и охватившее меня 
недоумение рассеялось лишь в тот момент, когда двери кабинета распахнулись и 
мимо меня с возбужденными, негодующими жестами пробежали штатские люди, среди 
которых я узнал и Лонге - внука Карла Маркса. 

Так вот как они разделали Альбера Тома за то, что его поездка в интересах 
крупных капиталистов по неосторожности стала известна французским рабочим и 
вызвала их возмущение. Социалисты, учитывая общественное мнение, вынуждены были 
публично осудить своего скомпрометированного коллегу. 

С этого момента любое слово Альбера Тома утратило для меня навсегда прежнюю 
силу, а спекулятивные сделки, заключенные под его высокой протекцией в России, 
вопреки ее государственным интересам лишь подхлестнули меня для борьбы со всеми 
продавцами за золото человеческой крови и страдании. 

* * * 

Не смогли изменить моего отрицательного отношения к порядкам Временного 
правительства и "оковы", выкованные петербургскими бюрократами со специальной 
целью моего "смирения". Они возвели меня в высокий ранг "председателя 
заготовительного комитета" с повышенным окладом и с убившими немало живых дел в 
России пресловутыми штатами. 

Мои скромные помощники первых месяцев войны получили звания начальников отделов,
 столоначальников, помощников столоначальников, а в кандидатах на заполнение 
свободных вакансий недостатка не было: что ни день, то из России прибывали, 
"спасаясь" от новой грозной волны июльских дней, поступая в мое распоряжение, и 
камергеры, и камер-юнкеры, и молодые гвардейцы, и представители новой для меня 
категории офицеров - безусые элегантные прапорщики. 

Наши заказы продолжали выполняться французскими заводами, приемка производилась 
французскими приемщиками, отправка - французской же транспортной фирмой, но 
представитель нашего артиллерийского управления в Париже, полковник Свидерский, 
находил совершенно естественным, чтобы один прапорщик ходил вокруг заказа 
пятидесяти сорокадвухлинейных орудий, другой - двенадцати мортир, третий 
занимался гильзами, четвертый трубками и т. д. Росло число бездельников, но - 
увы! - росли и склады неотправленного в Россию военного имущества: англичане с 
каждым месяцем сокращали размер предоставляемого нам морского тоннажа. Это было 
негласным нажимом союзников на Временное правительство. Хотелось верить, что 
эти первые признаки пренебрежения к интересам России тоже временные, 
объясняемые возраставшей с каждым днем потребностью союзников в морском тоннаже.
 

Несмотря на все это, мне не приходило в голову затормозить сложную машину 
нашего снабжения: списки запросов из России не переставали расти. Не успеешь 
отправить сегодня как драгоценную новинку два зенитных орудия, а завтра уже 
требуются болты для строительства Мурманской железной дороги... 

Третий год войны разрушил все мои о ней представления. Она обратилась в 
какое-то мировое предприятие, в котором тыл открывал с каждым днем все новые 
возможности легкой наживы и спекуляции. 

Мне, воспитанному на скромных началах, французская бережливость и экономия 
казенных средств в первые месяцы войны приходились особенно по вкусу. Теперь же,
 когда и промышленники, и банкиры, наживавшиеся на казенных заказах, вылезли в