Мажино представляла верный способ наживы если не для самого ее создателя, то 
для всех его многочисленных подруг и друзей. 

Мажино был моим старинным знакомым, и потому я нисколько не удивился, когда 
однажды после сентябрьской операции этот рыжий великан позвонил мне по телефону,
 предлагая позавтракать с ним запросто в ресторане "Вуазен". Не смутили меня 
также его рассуждения за хорошим стаканом бордоского вина о бесплодности 
частичных переходов французской армии в наступление. До меня уже ранее доходили 
слухи по этому вопросу от тыловых стратегов. Но вдруг неожиданно, после 
небольшой паузы Мажино, как бы обдумывая заранее подготовленные слова, насупил, 
как обычно, свои густые брови и в упор меня спросил: 

- А что бы вы, русские, сказали, если бы мы прогнали 

Жоффра? 

Столь непочтительный отзыв о главнокомандующем, у которого я как раз в это утро 
был с докладом, меня покоробил. 

- Да ничего не скажем,- резко ответил я, чем совершенно обезоружил зазнавшегося 
бывшего сержанта, которому, конечно, прекрасно были известны мои отношения с 
Жоффром. 

- Это ваше внутреннее дело,- продолжал я,- и мы в него не вмешиваемся, тогда 
как у вас только и разговоров о Распутине, императрице и Сухомлинове. Это тоже 
наши внутренние дела. 

- Но, дорогой полковник,- уже с заискивающей улыбкой попытался Мажино 
возобновить неудавшийся разговор.- Вы говорите со мной, как официальное лицо, а 
я просто хотел узнать ваше личное, мнение. 

- Что мне еще вам сказать! - начал я.- Единственный человек из ваших генералов, 
про которого слышали русские солдаты на фронте, это "папа" Жоффр. Его 
популярность на всех союзнических фронтах громадна. А что касается вашей 
собственной армии, то, помяните мое слово, если, "прогоняя", как вы выражаетесь,
 Жоффра, вы разрушите тем самым его рабочий аппарат, столь вам нелюбезный Гран 
Кю Же, то не пройдет и шести месяцев, как вы окажетесь в самом тяжелом 
положении. 

Я почти не ошибся: генерал Жоффр был смещен с должности главнокомандующего 2 
декабря 1916 года, а предпринятое его преемником генералом Нивелем наступление 
весной 1917 года повлекло за собой столь тяжелые потери, что французские армии 
оказались почти на краю гибели. 

Медленно, но неумолимо закатывалась звезда Жоффра. Сентябрьское наступление 
оказалось концом и моей активной работы по осведомлению, так как с прибытием 
вскоре после этого представителя ставки генерала Жилинского изучение даже таких 
крупных и важных операций, как верденская, стало для нас с Пацем невозможным. 

От поездок на фронт у меня остались как дорогое воспоминание два осколка 
немецкого снаряда, угодившие в крыло и в покрышку моего "роллс-ройса", 
заменившего в этой войне верного старого маньчжурского Ваську. 

Неужели, думалось не раз, вся моя работа в Гран Кю Же окажется не только 
неоцененной, но и бесполезной для России? 

Глава десятая. Начальники и помощники 

Долгие годы, проведенные за границей, хотя и не оторвали меня от моей 
матери-родины, но несомненно скрыли от меня многое из русской действительности. 


В мирное время я поставил себе за правило всеми правдами и неправдами 
добиваться разрешения подышать русским воздухом по крайней мере раз в год: 
явиться и получить указания начальства на Дворцовой площади, отобедать и 
посидеть за стаканом вина в родном полку на Захарьевской, навестить семью в 
Чертолине и с крыльца отчего дома потолковать со смердинскими и карповскими 
крестьянами, заехать по дороге в Белокаменную, поклониться древнему Кремлю и за 
ботвиньей в "Славянском базаре" наслушаться московских "дворянских сплетен". 

Эта возможность отпала для меня с первого дня войны, и пришлось жить на тех 
запасах мыслей и чувств, что были накоплены с детства воспитанием и службой в 
русской армии. 

Если после русско-японской войны можно было, поругивая за глаза высокое 
начальство, строить планы о необходимых реформах, то в мировую войну на мою 
долю выпало уже сгорать не раз от стыда не только за своих начальников, но и за 
некоторых ближайших помощников. Трудно бывало внушать иностранцам старую 
военную мудрость "не судить о гарнизоне по первому встреченному плохо одетому 
барабанщику". Еще труднее бывало убедить соотечественников, что многое из того,