предполагали, сидя в далеком Шантильи. На ураганный огонь германской артиллерии 
нам нечем было отвечать, и началось то длительное и тяжелое отступление всего 
русского фронта, которое предрешило исход войны для России. 

Первым и трагическим последствием этого события явилось устранение Николая 
Николаевича и принятие на себя самим царем верховного командования. 

Каким бы самодуром ни был Николай Николаевич, какими бы ничтожествами после 
потери им своего бесценного сотрудника Палицына он себя ни окружал, все же этот 
породистый великан был истинно военным человеком, имевшим большой авторитет в 
глазах офицерства, импонировавшим войскам уже одной своей выправкой и гордой 
осанкой. 

До какого же безумия мог дойти царь, этот полковник с кругозором командира 
батальона, неспособный навести порядок даже в собственной семье, чтобы 
возомнить себя полководцем, принять ответственность за ведение военных операций 
миллионных армий, внести в работу ставки зловредную атмосферу придворных 
интриг?! 

Для меня это являлось началом конца. 

Если в мирное время военный союз без взаимного доверия представлялся для меня 
только излишним бременем, то во время войны личные отношения между союзными 
главнокомандующими являлись важным залогом успеха. Жоффр и его окружение с 
полным основанием считали Николая Николаевича другом Франции и французской 
армии, но царский двор оставался для них загадочным. Они, конечно, понимали, 
что вершителем всех вопросов явится не царь, а его начальник штаба генерал 
Алексеев, но с ним они не были знакомы и могли судить о нем только по 
донесениям своих представителей в России. Неразговорчивый, не владеющий 
иностранными языками, мой бывший академический профессор не был, конечно, 
создан для укрепления отношений с союзниками в тех масштабах, которых требовала 
мировая война. 

* * * 

В тот самый трагический для России день, 2 мая, по странной случайности мне 
пришлось поставить от лица родины свою подпись на военной конвенции между 
союзниками и вступившей в войну на нашей стороне Италией. 

Не только мне, но и всему французскому военному миру долго не удавалось усвоить 
ту простую истину, что за надежным прикрытием миллионов вооруженных людей в 
грязных серых шинелях сидят люди в смокингах и фраках, плетущие политические 
интриги и тоже "занимающиеся войной", имея, правда, о ней весьма смутное 
представление. 

Французы долго не без основания считали свой собственный фронт решающим. Но в 
действительности, после стабилизации его в 1914 году, война приняла характер 
мировой, а мировым городом среди европейских столиц с давних пор был, конечно, 
не Париж и не Петербург, а Лондон. 

- Это ведь не наш проект, а желание англичан! - оправдывался передо мной сам 
Мильеран, когда еще в начале 1915 года я раскритиковал дарданелльскую авантюру. 
Овладение проливами без обеспечения десантной операцией хотя бы одного из 
берегов я считал попыткой с негодными средствами. Предпринимая эту операцию, 
англичане не посоветовались даже с Жоффром, а Извольский лишний раз кипятился, 
негодуя, что я, сидя в Шантильи, не был в курсе этого злосчастного проекта. 

Та же картина получилась и со вступлением в воину Италии. Вовлечение все новых 
и новых стран в войну объяснялось тем равновесием сил обеих сторон, выразителем 
которого явилась окопная война 1915 года. 

"По мнению Делькассэ (этого типичного воинствующего французика-политика, 
получившего портфель министра иностранных дел), выступление Италии явится 
поворотным пунктом всего хода событий,- доносил Извольский 19 апреля,- тогда 
как вы (то есть Сазонов и Николай Николаевич) не возлагаете больших надежд на 
военную помощь итальянских войск". 

Об организации итальянской армии мы, русские военные агенты, были осведомлены 
по секретным сборникам об иностранных армиях, но у меня в голове крепко засел, 
кроме того, французский анекдот, характеризовавший итальянские войска. 

Незадолго до мировой войны Италия решила не отставать от Франции в покорении 
северного африканского побережья и с разрешения держав предприняла поход в 
Триполитанию. Победа казалась ей легкой, но когда туземцы не пожелали 
покоряться и стали стрелять, то итальянцы засели в окопы, отказываясь из них 
вылезать. Наконец нашелся среди них один храбрый капитан. Он выскочил из окопа 
с саблей в руке и, подавая пример, воскликнул: "Аванти! Аванти!" В ответ на 
этот призыв к атаке солдаты только зааплодировали. "Браво, браво, капитане",
выражали они восторг своему начальнику, продолжая сидеть в окопах.