Всякому военному доводится переживать незабываемую минуту... 

После обычного завтрака в нашей "Попот" 2-го бюро, отмеченного дружеским 
бокалом шампанского, я, согласно установленному в русской армии порядку, послал 
следующую телеграмму своему прямому начальнику генерал-квартирмейстеру: 
"Испрашиваю высочайшего разрешения государя императора принять и носить 
пожалованный мне сегодня орден командорского креста Почетного легиона". 

Впоследствии мне рассказывали, что в ставке это известие произвело должное 
впечатление, но отношения мои с Петроградом не исправило. 

Даже в письмах родной матери проскальзывала критика моего "несчитания" с 
русскими правящими кругами. Один только Поливанов мой бывший профессор по 
пажескому корпусу, сменивший Сухомлинова на посту военного министра, успокоил 
мою мать, сообщая, что "Игнатьев нам необходим в Париже". 

Некоторую, правда, только чисто нравственную поддержку получил я в те дни от 
прибывшей в Париж депутации Государственной думы и государственного совета. Эта 
заграничная поездка русских парламентариев имела целью доказать общественному 
мнению союзных стран, что германофильские течения, связанные с распутинскими 
группировками, еще не так сильны в России и что представители самых 
разнообразных политических партий полны готовности продолжать войну до 
победного конца, демонстрируя солидарность с западноевропейскими демократиями, 
активно борющимися против кайзеровской Германии. 

По существу русская делегация представляла как бы ту "оппозицию его величества",
 которая была провозглашена кадетами еще в первой Государственной думе. 

Попутно представители военной комиссии государственного совета и Думы должны 
были ознакомиться с деятельностью русских заготовительных органов за границей. 

Естественно, что при моем отчуждении от русской действительности, при моем 
служебном одиночестве, вызванном разницей во взглядах с командированными из 
России моими сотрудниками, я ухватился за новых знакомых, как за соломинку. 
Франция уже приучила меня проводить военные вопросы не через военных, а через 
штатских людей. Однако действительный интерес к своему делу я встретил только у 
посетивших мою скромную канцелярию, или, точнее, личную квартиру, заставленную 
канцелярскими столами, членов Государственной думы Милюкова и Шингарева. Их 
сопровождал, скорее для проформы, какой-то член государственного совета из 
крайних правых, который своим величественным молчанием старался, по-видимому, 
поддержать достоинство этого высшего учреждения Российской империи. 

После пространного доклада, сделанного мною в присутствии всех старших моих 
сотрудников, я закончил его так: 

- Вы видите, как растет с каждым днем номенклатура товаров, закупаемых через 
нас на французский кредит. Не говоря уже о перце, которого может хватить на 
многие годы, о тиглях, количество которых превосходит потребность чуть ли не 
всего земного шара, многие товары, как, например, медикаменты для гражданского 
населения, сера для виноградников, вызывают подозрение: не служат ли они, 
подобно магнето, предметом грязной спекуляции? Скажите, что еще можно найти в 
России? В чем я имею право отказать, не рискуя нанести ущерба фронту? Кого на 
законном основании могу послать к черту? 

Шингарев потер лоб и без большой уверенности в голосе вымолвил: 

- Есть еще конопля, так что пакли у вас запрашивать не имеют права. 

- И на этом спасибо,- пришлось с глубокой горечью закончить беседу. 

Больше всего поразили моих гостей малочисленность моего центрального аппарата и 
связанная с этим образцовая экономия. 

- Это уж французская школа,- объяснял я Милюкову, с трудом примирявшемуся с 
пресловутыми российскими штатами, раздутыми по случаю войны выше предела. 

- Как же это вы можете работать, не имея штата?- удивлялись соотечественники. 

Шингарев, как я впоследствии узнал, представил даже по этому поводу специальный 
и крайне для меня лестный доклад в Государственную думу. 

Итак, в силу обстоятельств, я очутился и сам "в оппозиции к его величеству" и, 
в противоположность моим коллегам в посольстве, стал получать приглашения на 
все приемы, устраиваемые русским гостям французскими парламентскими и 
политическими организациями. Выступать с речами, хвала богу, не пришлось, но 
скрыть краску стыда за речи других удавалось с трудом. 

Особенно торжественным, а потому и тягостным был громадный банкет, устроенный 
Лигой прав человека под председательством самого Анатоля Франса. Маститый