Подобные порядки плохо согласовались с той установкой в проведении заказов, на 
которой была основана моя конвенция с Альбером Тома Это конечно, хорошо 
понимали в Петрограде, и потому присылка в Париж весной 1915 года особой 
артиллерийской комиссии была обставлена так, как будто она не нарушала 
установленного в Париже порядка. 

"Окажите содействие прибывающей во Францию особой артиллерийской комиссии 
полковника Свидерского",- гласила полученная мною краткая служебная телеграмма. 


А я-то, глупец, взваливал на плечи французов всю техническую работу, стремясь 
сохранить для России не только специалистов-инженеров, но и офицеров, глубоко 
сознавая недостаток как в тех, так и в других. 

Через несколько дней в мой кабинет вошел благообразный, еще не старый, но уже 
лысеющий артиллерийский полковник. Он познакомился со мной, как равный с равным,
 и так неясно произнес свою фамилию, что я скорее догадался, чем расслышал, что 
это и был Свидерский. 

Ни из напечатанного на прекрасной бумаге "Положения об особой артиллерийской 
комиссии", ни из объяснения Свидерского, всячески избегавшего смотреть мне в 
глаза, мне не удалось установить наших с ним служебных взаимоотношений. Я 
только чувствовал, что сидевший против меня тихоня получил в Петрограде 
какие-то негласные инструкции, позволявшие ему претендовать на полную от меня 
независимость. 

Решившись поговорить со Свидерским по душам, я пригласил его в тот же день 
отобедать. Ласково припугнув меня своими связями с Сергеем Михайловичем, а 
следовательно и с Кшесинской, в салоне которой брат Свидерского завоевал себе 
прекрасное положение как хороший винтер, мой собеседник стал в конце обеда 
открывать передо мной и собственные карты. В Петрограде, по его словам, очень 
недовольны тем влиянием, которое якобы оказал на меня Костевич (в этой форме 
Свидерскому было приказано объяснить недовольство моей деятельностью 
представителя Шнейдера в Петрограде). 

- В России дела идут совсем не так-то плохо, как это вам здесь кажется 
(Свидерскому, представителю тыла, не было дела до трагического положения на 
русском фронте), и потому лихорадочная поспешносгь, которая проявляется в 
Париже по отношению к вопросам снабжения, производит невыгодное впечатление. 

- Чего же ваше начальство хочет от меня? - уже с раздражением просил я. 

Но Свидерский принадлежал к тому типу молчалиных, которых никакое раздражение 
не только равного с ним в чине офицера, но даже начальства не могло пронять, и 
он совершенно спокойно ответил: 

- Мне просто приказано "наложить на вас тормоза". 

Все стало ясно. И мне оставалось охранять русские дела против подрывной работы 
Свидерских, используя лишь те преимущества, которые предоставлялись мне не 
русским, а французским правительством, а именно: отправка шифрованных телеграмм 
исключительно за моей подписью и письменное сношение с французским 
правительством только на моих бланках. 

Благодаря этому "тормоза" выражались в том безделье, которому предавались 
многочисленные члены артиллерийской комиссии, тем более что приемку нашего 
вооружения продолжали производить французские офицеры. Подобную ответственность 
наехавшие гости принимать на себя побоялись, а на ту работу, которую выполнял 
при мне один майор Шевалье, потребовался целый десяток офицеров, роскошное, 
отдельное от моей канцелярии помещение, французские военные машины и такие 
оклады, о которых моя миссия и мечтать не смела: юнец прапорщик получал большее 
жалованье, чем сам военный агент. Это было началом той деморализации русского 
офицерства в Париже, бороться с которой представило для меня новую и почти 
непосильную задачу. 

- Какой ужас,- рассказывала, например, супруга Свидерского нашим общим знакомым,
- я вынуждена защищать в своем салоне репутацию нашего прелестного военного 
агента, про которого все говорят, что он взяточник., 

Так родилась та знаменитая легенда, согласно которой я после революции успел 
отложить в Швейцарии, как нейтральной стране, восемьдесят миллионов, именно 
восемьдесят, а не сто миллионов франков! 

"Подождите, мы с ним расправимся! Он не имеет права наводить в Париже свои 
порядки",- хвасталась пьяная компания в баре шикарной гостиницы "Крильон". Там 
сын богатейшего купца Елисеева, пожалованного Николаем II дворянским званием, 
угощал ежедневно на свой счет героев тыла. Елисеев был зачислен рядовым во 
французскую армию и, как отъявленный пьяница, спасался в баре "Крильон" от 
посылки на фронт, находясь под высокой протекцией представителя высшего