как через своего военного агента во Франции. 

Конвенция была одобрена в Париже и подписана в двух экземплярах 3 декабря 1915 
года. 

Подписи: 

"За Францию: Государственный Секретарь артиллерии и снарядов Альбер Тома. 

За Россию: Уполномоченный на это Русский Военный Агент полковник Игнатьев". 

Этот необычный документ сводил на нет все попытки с чьей-либо стороны извлечь 
из французских военных заказов личную выгоду, а впоследствии использовать их 
для целей интервенции. Разбивались о него и волны клеветы, поднимавшиеся против 
меня как человека, строго соблюдавшего эту своеобразную монополию внешней 
торговли, продиктованную интересами России в мировую войну. 

* * * 

Конвенция с французским правительством не избавила меня, однако, от тех 
затруднений, которые я встретил уже в самом начале при заключении договора со 
Шнейдером. Когда важнейшие технические трудности были преодолены, когда первые 
необходимые для аванса миллионы уж лежали на моем текущем счету в Банк де Франс,
 наступил последний акт подписания самого договора. Особенно деликатным 
вопросом оказалось установление цены - для меня в те критические для русской 
армии дни это представлялось делом второстепенным. Но не так смотрела на это 
фирма "Шнейдер". 

Цена навсегда запечатлелась у меня в памяти: восемьдесят один франк за 
артиллерийский трехдюймовый патрон, из которой - шестьдесят четыре франка 
шестьдесят сантимов за металлические части, а шестнадцать франков сорок 
сантимов за снаряжение порохом и взрывчатым веществом, производившееся 
казенными французскими арсеналами. Скорее для очистки совести, чем для 
облегчения переговоров о цене, потребовал я по совету Костевича подробную 
расценку на отдельные части патрона: тело снаряда, латунную гильзу, ударную 
трубку. Но, как мы ни торговались, сложение всех цифр приводило в конечном 
итоге к той же цене - восемьдесят один франк. Я обращался за помощью для 
определения цены во французское артиллерийское управление, но оно умыло руки. 

Чувствуя свою беспомощность (а каждый день промедления стоил на русском фронте 
лишних потерь в людях), я пошел прямо к Мильерану. 

- Успокойтесь, полковник,- сказал мне военный министр,- я сам когда-то состоял 
адвокатом у фирмы "Шнейдер" и могу вас заверить, что договор, который вы 
собираетесь подписать, будет еще самым выгодным для России из всех, заключенных 
до сих пор вашим правительством. 

Дальше идти было некуда. 

Дома меня уже ждал коммерческий директор Шнейдера, безупречно вежливый Дэвис, 
хитрая лиса, ни в технике, ни в финансах не смыслящая, но настойчивая до 
упрямства и терпеливая до унизительности. Эти качества являются отличительными 
и для коммерческих директоров, и для посредников, и для комиссионеров. Они 
своей вежливой настойчивостью способны довести клиента до бешенства и 
безропотно перенести любые выражения его гнева, с тем чтобы тут же вернуться к 
тому же интересующему их вопросу. 

Так было и с моим договором: Дэвис - уже который раз - его переделывал и 
выслушивал от меня, не посвященного еще тогда в тайны политики Шнейдера, 
совершенно излишние, как я скоро сам убедился, жалобы на сроки поставок, цены и 
прочее. 

Когда я вернулся от Мильерана, я знал, конечно, наизусть текст договора и 
перечитывал его переписанным уже на гербовой бумаге скорее для проформы, как 
вдруг у меня блеснула в голове счастливая мысль: цифра "восемьдесят один" 
приходилась как раз в конце одной из строк. А не переделать ли единицу в ноль? 
Это ведь на общей сумме заказа составит два миллиона триста тысяч франков. 

Как последнее средство выторговать что-либо у Дэвиса, я предложил ему эту 
поправку. 

- Не станете же вы заставлять меня усложнять всякий раз наши расчеты этой 
паршивой единицей! Я люблю цифры, заканчивающиеся нулем,- шутливо объяснил я 
свое предложение. 

- Pour vous tre aqrable, mon colonel! (Чтоб быть вам приятным, господин 
полковник!) - услышал я в ответ от стоявшего почтительно за моим правым плечом 
Дэвиса. Он наклонился и в знак согласия поставил под моим парафированием 
поправки вытянутую в длину начальную букву своей фамилии - "Д".