широко использовать складки местности, но, проехав много километров, я нигде не 
нашел следов столкновения на открытых пространствах. Лишь вдоль придорожных 
канав лежали отдельные трупы солдат в красных штанах. "Вот они - безвестные 
защитники родины!" - думалось мне. Среди них я, быть может, узнал бы и тех 
беспечных парижан, что целовались, прощаясь, с возлюбленными на бульварах в 
памятную ночь мобилизации. 

Стало ясно, что войска уже постигли значение хотя и примитивной, но все же 
кое-какой воздушной разведки и укрывались по-иному. Остановив машину, мы решили 
заглянуть в рощицу, и то, что увидели, открыло глаза на многое. Даже мало 
впечатлительный и замкнутый Лаборд и тот не удержался от тяжелого вздоха: вдоль 
прорубленной артиллерийскими гранатами просеки лежали выравненные взводы 
французской пехоты. Все головы были обуглены, и раскрытые глаза мертвецов 
казались от этого еще более страшными. Сомнений не было: это были жертвы 
знаменитых coups de hache (ударов топором) собственной французской 
75-миллиметровки, стрелявшей на рикошет гранатами, начиненными мелинитом. 

Я изучал эту стрельбу как раз за два года до войны, сопровождая нашу 
артиллерийскую комиссию в Шалонский лагерь на курсы усовершенствования 
командиров батарей. Правда, на показной стрельбе нам хвастались только 
поражениями деревянных болванок, уложенных в окопы, но в своем рапорте я уже 
указывал на несравненную в ту пору мощь французского полевого орудия. 
Председатель комиссии генерал Маниковский поддерживал мое мнение, но всемогущий 
в ту пору артиллерист великий князь Сергей Михайлович методов французской 
стрельбы не признавал и продолжал увлекаться прицельной стрельбой по щитам, 
преимущественно шрапнелью, на Лужском полигоне. 

Не доверяя первому впечатлению, мы стали заходить в другие рощицы и увидели 
жертвы французской артиллерии - полегшие на опушках цепи германской пехоты, а 
за ними жертвы французской артиллерии - части собственной пехоты: артиллерия 
поддерживала, очевидно, ее наступление, но не удлиняла достаточно прицела. Увы, 
причиной оказывалось все то же пренебрежение техникой и отсутствие телефонной 
связи, на которую я безрезультатно указывал нашим союзникам. Телефоны были 
редкостью, а радио в частях тогда еще не существовало. 

Но вот и брошенные немцами их артиллерийские позиции. Как свидетель поражения, 
валяется на земле полевая гаубица с разбитыми колесами, другая рядом с ней 
осталась стоять со стволом, сдвинутым с муфты одним удачным разрывом 
французской полевой гранаты, в ровиках полегла поголовно вся прислуга с 
обугленными головами. 

Чем дальше я продвигался на север, тем громче гремела артиллерийская канонада. 
Казалось, что ей нет границ ни в силе, ни во времени, ни в пространстве. 
Подобной музыки мне еще слышать не приходилось. Маньчжурские сражения 
показались столь же ничтожными, как жалкой кажется теперь Марна по сравнению с 
великой битвой под Москвой... 

Становилось все яснее, что Марнское сражение было выиграно не пехотой, а 
французской артиллерией. В Маньчжурии царицей полей сражений оказалась пехота, 
на Марне усталую, деморализованную долгам отступлением пехоту спасла артиллерия.
 Это мнение разделял, как я мог впоследствии убедиться, и сам генерал Жоффр. 

Осмотр германских батарей, разбитых французской артиллерией, убедил меня, что 
отход гвардии и X германского корпуса, сражавшихся против 9-й армии Фоша, не 
был добровольным и что вслед за отступлением армии фон Клука и Бюлова, о 
которых я уже доносил в своих телеграммах, германский центр тоже дрогнул. 
Рубежи, намеченные в моем маршруте, уже остались позади, и несравнимое ни с чем 
ощущение успеха на войне побуждало не обращать внимания на неприглядную картину 
победоносной армии. В такие часы жертвы в счет не идут. 

Двигаясь вдоль фронта в западном направлении и доехав до высоты Монмирайля, 
обращенного в груду развалин, мы еще раз попробовали пробиться на север, ближе 
к тем местам, откуда продолжала доноситься канонада, но все дороги были 
запружены спешившими на север синими колоннами пехоты. Казалось, им не было 
конца. Люди шли плотными рядами, без отсталых, без растяжек,- так, как я привык 
их видеть на больших маневрах после тяжелых переходов. Латизо, как всякий 
хороший шофер, стремился их обогнать, но я считал неуместным стеснять движение 
войск своей машиной и велел повернуть обратно на восток, чтобы успеть взглянуть 
и на правый фланг французских армий. 

Вот и родной Витри-ле-Франсуа, который еще не остыл от горячих боев: то тут, то 
там по его окраинам из полуразрушенных построек вырываются языки пламени 
незатушенных пожаров. Хочется взглянуть на гостеприимный дом моего нотариуса, и 
Латизо сворачивает с дороги на соборную площадь. Мало оживленный городок 
совершенно вымер и своей тишиной напоминает кладбище. На повторные звонки 
Лаборда дверь открыла изумленная нашим появлением хозяйка. Она приняла нас, как 
родных, и свела в подвал, где собрались ее подруги, спасаясь от бомбардировки. 
Мужья уже давно скрылись. Милые женщины усердно угощали нас чем бог послал, но 
мы спешили: на дворе уже темнело, а нам предстояло еще проехать больше сотни 
километров до главной квартиры.