Попили кофе, закусили, чем бог послал, или, вернее, что удалось пограбить во 
французских деревнях, и, ничего не подозревая, тронулись в путь. Пройдя через 
собственное ночное охранение, головная кавалерийская застава задержалась: она 
была встречена ружейными выстрелами из-за стен какого-то каменного замка. 
Подошел пехотный головной отряд, развернулся, открыл огонь. Колонна авангарда 
приостановилась, ожидая распоряжения, потом сошла с дороги, стала тоже 
перестраиваться в боевой порядок, выдвинула артиллерию. А пехотный огонь все 
усиливался, фронт с каждым часом расширялся. Пехотные цепи авангарда стали 
наступать, как вдруг внезапно попали под страшный ураган французских гранат. 

Так выполнялся приказ Жоффра: "Прекратить отступление". 

Так и началось сражение. 

А вот и начало его конца. Когда я приближался к тем боевым рубежам, о которых 
за последние дни упоминал в своих телеграммах в Россию, меня обдало волной 
тяжелого трупного запаха. Лаборд и Латизо, конечно, тоже почувствовали его, но, 
вероятно, из чувства военной этики не поделились этим первым впечатлением. По 
мере приближения к Фер-Шампенуазу смрад этот смешивался с запахом гари - не 
дыма пылающих деревень, а гари от тлеющих старинных дубовых балок в разрушенных 
снарядами каменных постройках и разбросанной то тут, то там, отсыревшей от 
непогоды бивачной подстилочной соломы. Я уже замечал, что всякое сражение в 
маньчжурскую войну заканчивалось почему-то дождем, и небо во Франции также, 
по-видимому, гневалось на артиллерийскую канонаду. 

Трупный запах, характеризовавший марнские поля сражений и еще долго меня 
преследовавший, исходил от бесчисленных трупов лошадей, валявшихся по обочинам 
шоссе. Громадные животные казались какими-то чудовищами от непомерно вздутых 
животов. 

Зловоние исходило также от растертых до глубоких ран конских спин и боков. 

Причина падежа была для меня ясна: лошади пали не только от снарядов но и от 
переутомления, от допотопной французской седловки а главным образом - от 
недостатка воды. По привычке, унаследованной от мирного времени, конница, 
очевидно, двигалась исключительно по дорогам, переходя через речки и ручьи по 
мостам, и потому могла пользоваться для водопоя только колодцами на ночлегах. А 
они давно пересохли в это небывало жаркое лето. 

Мои мрачные предположения подтвердились видом пересекавшей наш путь колонны в 
несколько эскадронов. Они плелись шагом вслед за своей пехотой, чуть ли не 
вперемежку с продвигавшимися на север полковыми обозами. Это были уже 
совершенно непригодные для боя и потому оставленные в тылу части 9-й 
кавалерийской дивизии, которой, как я помню, командовал мой "крестный" по 
жокей-клубу, генерал де Лепе. Я встретился с ним через несколько недель после 
Марны в Париже, но это уже был не тот подвижный, полный лихости кавалерист, 
каким я привык его видеть,- он постарел, и нервный тик его лица казался еще 
сильнее. 

- Не о такой войне мечтали мы,- сказал он со вздохом.- Конные атаки немыслимы 
из-за проклятых пулеметов, а из деревень не выкуришь этих бошей. 

Но наше высшее командование,- продолжал де Лепе,- требовало от нас боевых 
действий в спешенном строю, а разве это дело для кавалерии! Покоя начальство 
тоже не давало, лошади оставались по целым неделям нерасседланными и целыми 
днями непоенными... 

Бороться с консерватизмом французских генералов на войне оказалось задачей 
невыполнимой; их самих пришлось сменять и отправлять "на траву отдыхать", как 
говаривали в свое время русские кавалеристы. 

После этой беседы мне тоже стало ясно, почему ни в одной из своих телеграмм я 
не нашел повода упомянуть о когда-то блестящей и не оправдавшей возлагавшихся 
на нее надежд французской кавалерии. 

Отправляясь на поле сражения, я не представлял себе, что, не видя войск, мне 
удастся вынести из поездки что-либо поучительное. Но я ошибся. Не зря ведь 
тратил время даже сам Наполеон, объезжая поля сражений. 

Самые жестокие бои в Марнском сражении происходили к северу и востоку от 
Сен-Гондских болот, где местность представляла собою безотрадные, волнистые, 
мало населенные равнины, испещренные чахлыми сосновыми рощами. В мирное время 
это были те редкие для Франции районы, где имелась возможность производить 
маневрирование крупными войсковыми соединениями и вести боевую артиллерийскую 
стрельбу. Тут раскинулся исторический Шалонский лагерь, на который возлагал в 
свое время столько надежд создавший его Наполеон III. Здесь же, неподалеку, 
располагался лагерь Мальи - местопребывание русских бригад во время мировой 
войны. 

Для укрытия от взоров противника французы при обучении войск рекомендовали