Оставленный мною при Ознобишине Шегубатов поступил еще "мудрее". 

В качестве моего официального помощника этот гвардейский штаб-ротмистр взял на 
себя охрану секретного сундука, погрузил его в мою собственную машину, заехал 
за своей дамой сердца, полусветской львицей, и приказал моему шоферу взять 
направление на запад. 

- Как я мог этого ожидать,- пыхтел Ознобишин, объясняя невозможность 
зашифровать мою телеграмму в Россию. 

Шифр уже укатил с Шегубатовым в спасительное Бордо. 

Над русским посольством взвился неизвестный мне дотоле флаг из трех полос: 
желтой, красной и черной. Русская империя поручила свои интересы в опустевшем 
Париже испанскому королю! 

Два месяца спустя проезжая через Париж, я телеграфировал Извольскому в Бордо: 
"Распорядился убрать испанские флаги. Простите самоуправство". 

Правительство бежало, дипломаты за ним последовали, банкиры давно удрали, 
красивые витрины в роскошных магазинах закрылись серыми металлическими ставнями,
 но Париж стал еще прекраснее: его широкие авеню казались еще просторнее, его 
старинные дворцы - еще величественнее, а на центральной площади Конкорд, 
чувствуя полную свободу, рассаживались на перилах в часы досуга, как воробушки, 
веселые мидинетки, и, болтая ножками, беззаботно рассматривали в небе 
пролетавших изредка "таубе" - голубей, как прозвали парижане вражеские самолеты.
 

Глава третья. Марна 

Марна - какое ласкающее слух слово, какое красивое, чисто женское название 
реки! 

Кто бы мог подумать, прогуливаясь в воскресный день по ее светло-зеленым 
берегам или катаясь в лодке под нависшими над рекой живописными ивами, что этой 
речке суждено будет обагриться кровью сынов французского народа, стать 
свидетельницей того внезапного подъема духа в отступающих французских армиях, 
который доставил им победу! 

Моральная сторона войны столь трудно поддается учету, что современники, не 
желая над этим задумываться, окрестили сражение между 6 и 9 сентября 1914 года 
чудом на Марне. Красавица река стала легендарной. 

Мне выпало на долю быть свидетелем событий этих дней. Они стали историческими, 
но в ту пору ничем не нарушили того установленного порядка дня и работы, 
которые всегда отличали французскую главную квартиру. Если бы кто-нибудь мне 
тогда сказал, что происходит даже не чудо, а просто битва, решившая участь всей 
войны,- я бы ему не поверил. Как и все французские товарищи, я лишь продолжал 
исполнять свои обязанности, стремясь использовать боевые столкновения для 
проверки сведений о противнике и для передачи, насколько это позволял телеграф, 
картины происходившего. 

Не только военные атташе, ограниченные в своей деятельности, но и сами 
участники сражений не могут писать истории: у них нет для этого самого главного 
- неприятельских документов, по которым только и можно делать правильные выводы 
о талантливости собственного высшего руководства, о храбрости и стойкости войск 
и, наконец, о степени трудностей, встреченных на пути к победе, а у меня, кроме 
того, в то время не было всех сведений, по которым можно было судить о могучей 
поддержке, оказанной в эти дни русской армией Франции. 

Кроме того, современникам не всегда удается быть хорошими историками. При 
оценке военных событий они не в состоянии отрешиться от невольного пристрастия 
к той или другой армии, стране, ее государственному строю, от воспринятого еще 
на школьной скамье вкуса к той или иной военной доктрине. 

Да простят же мне историки ту неполноту данных, которая помешала мне тогда, в 
дни Марнского сражения, представить его во всем величии и военной 
поучительности. 

* * * 

В первые три дня по возвращении моем из Парижа операции на фронте явились 
естественным продолжением грозного и, казалось, безудержного наступления 
германских армий. 

"1-я и 2-я германские армии,- телеграфировал я уже 3 сентября,- будут, 
по-видимому, стремиться отрезать французскую армию от Парижа, в то время как их 
3, 4 и 5-я будут стремиться отрезать французов от восточных крепостей".